— Ты знаешь, что я к нему писала?
— Да, душа моя, ты ему писала затем, чтобы отказать ему — скажи: да, Аврора. Заплати ему сколько хочешь, чтобы он сохранил тайну, узнанную им, но отошли его отсюда, Лолли, отошли. Вид его ненавистен мне, отошли его, Аврора, или я должен сделать это сам.
Он встал в сильном волнении, но Аврора тихо взяла его за руку.
— Предоставь все мне, — сказала она спокойно: — поверь, я поступлю к лучшему; к лучшему, по крайней мере, если ты не можешь меня лишиться; ведь ты не можешь лишиться меня, Джон?
— Лишиться тебя! Боже мой, Аврора! Зачем ты говоришь мне подобные вещи? Я не хочу тебя лишиться — слышишь ли, Лолли? Я не хочу. Я последую за тобою на самый дальний край вселенной, и горе тем, кто станет между нами!
Его сжатые зубы, свирепый блеск в глазах придавали его словам такую выразительность, какую мое перо никак не может придать, если бы я употребила всевозможные эпитеты.
Аврора встала с дивана и, свернув волосы густою массою на затылке, села у окна и подняла венецианскую штору.
— Эти люди обедают здесь сегодня, Джон? — спросила она небрежно.
— Лофтгаузы и полковник Мэддисон? Да, душа моя, и уже шестой час. Ты, кажется, еще не пила твой чай? Не позвонить ли, чтобы тебе подали?
— Да, дружок, и ты напейся со мною, если хочешь.
Я боюсь, что в глубине своего сердца мистер Меллиш не очень-то долюбливал напиток, которым жена потчивала его, но он готов был наесться Бог знает чего, если бы жена его угощала.
Мистрисс Поуэлль услыхала бренчанье чашек и ложек, проходя мимо двери в свою комнату, и ужасно была взбешена при мысли, что любовь и согласие царствовали в комнате, где муж и жена сидели за чаем.
Аврора вышла в гостиную через час после этого, в великолепном шелковом платье с множеством черных кружевных воланов, с диадемою из волос на голове, прикрепленной тремя бриллиантовыми звездами, которые Джон купил для нее в Париже, и которые так искусно были прикреплены, что дрожали при каждом движении ее прелестной головы. Вы, может быть, скажете, что она нарядилась слишком великолепно для приема старого индийского офицера и провинциального пастора с женой; но если она любила великолепные наряды более простых, то это не из щегольства, а скорее из внутренней любви к блеску и пышности, которая составляла часть ее широкой натуры. Ее научили думать о себе как о мисс Флойд, дочери банкира, научили также тратить деньги, как обязанность к обществу.
Мистрисс Лофтгауз была хорошенькая маленькая женщина, с бледным лицом и карими глазами. Она была младшей дочерью мистера Мэддисона, по происхождению гораздо выше бедной мистрисс Меллиш, которая, несмотря на свое богатство, только… и проч. и проч., как Маргарета Лофтгауз замечала своим приятельницам. Она нелегко забывала, что отец ее был младший брат баронета и отличился каким-то ужасным образом — кровожадным истреблением индийцев далеко на Востоке; и ей казалось тяжело, что Аврора обладает такими жестокими преимуществами, по милости торговой гениальности ее глазговских предков.
Но честные люди не могли знать Аврору и не любить ее. Мистрисс Лофтгауз искренне простила ей ее пятьдесят тысяч приданого и объявляла, что она милейшая женщина на свете, а мистрисс Меллиш искренне платила ей взаимностью за ее дружелюбие и ласкала маленькую женщину, как ласкала Люси Бёльстрод с величественным, но доброжелательным снисхождением, как Клеопатра могла бы ласкать своих прислужниц.
Обед прошел довольно приятно. Полковник Мэддисон с аппетитом ел блюда, нарочно приготовленные для него, и хвалил повара Меллишского Парка, Мистер Лофтгауз объяснял Авроре план новой школы, которую он намеревался выстроить для пользы родного прихода Джона. Аврора терпеливо слушала довольно скучные подробности, где пекарня и прачечная занимали главное место. Она прежде уже об этом слышала, потому что вряд ли строились церковь, больница или какое бы то ни было благотворительное заведение, которое дочь банкира не помогла бы строить. Но сердце ее было довольно обширно, и она всегда рада была слышать и о пекарнях и прачечных.
Если на этот раз она интересовалась менее обыкновенного, мистер Лофтгауз не примечал ее невнимательности, потому что, по своему простодушию, он думал, что разговор о школах не может не быть интересен. Ничего не может быть труднее, как заставить людей понять, что вы не интересуетесь тем, что особенно интересует их. Джон Меллиш не мог бы поверить, что разговор о скачках не интересен для мистера Лофтгауза, а провинциальный пастор вполне был убежден, что подробности о его филантропических планах для пользы прихода должны быть восхитительны для его хозяев.