Он указал на ветхую сельскую скамейку, стоявшую на краю стоячей воды.
— Он сидел на этой скамейке, — повторил полковник, — потому что он упал прямо против нее, как вы видите. Или я очень ошибаюсь, но мне кажется, что он застрелен сзади.
— Так вы не думаете, что он сам застрелился? — спросил Джон Меллиш.
— Сам застрелился! — вскричал полковник. — Вовсе нет; но мы скоро это решим. Если он сам застрелился, то пистолет должен был бы быть возле него. Принесите доску из беседки и положите на нее тело, — обратился он к слугам.
Капитан Проддер и оба конюха выбрали самую широкую доску, какую только могли найти. Она была гнилая, поросла мохом, но годилась для той цели, для которой назначалась. Доску положили на траву, а на доску положила Джэмса Коньерса с его красивым лицом, страшно искаженным агонией внезапной смерти. Удивительно, как машинально и спокойно повиновались эти люди распоряжениям полковника.
Джон Меллиш и мистер Лофтгауз обыскали скользкую траву на берегу без всякого результата: на значительном расстоянии от тела не нашлось никакого оружия.
Пока они искали это недостававшее звено в таинственной смерти этого человека, приехал приходский констебль.
Он мало чего мог сказать, кроме того, что, по его мнению, это сделали браконьеры и что, по его мнению, при следствии окажутся какие-нибудь подробности. Это был простой сельский констебль, привыкший иметь дело с непослушными браконьерам и бродягами разного сорта, и едва ли мог сладить с каким-нибудь важным случаем.
Проддер и слуги подняли доску, на которой лежало тело, и пошли по длинной аллее к северному коттеджу несколько впереди трех джентльменов и констебля. Кучер воротился к своей лошади, чтобы подъехать к северному коттеджу, где он должен был встретить мистера Проддера. Все было сделано так тихо, что известие об этой катастрофе не разнеслось далее Меллишского Парка. В тишине летнего вечера Джэмса Коньерса несли в ту комнату, из узкого окна которой он глядел на прекрасный мир только несколько часов тому назад.
Бесцельная жизнь вдруг прекратилась. Путешествие беззаботного странника пришло к негаданному концу. Какое меланхолическое воспоминание! Какая ничтожная и неконченная страница! Природа, слепо милостивая к своим детям, одарила богатейшими дарами этого человека. Она создала великолепный образ, но из всех читавших о смерти этого человека в газетах, никто не пролил ни одной слезы, никто не сказал: «Этот человек оказал мне добро и да сжалится Господь над его душой!».
Неужели я стану сентиментальничать, потому что он умер и сожалеть, что он не остался жив, чтобы он мог раскаяться? Если бы он жил вечно, я не думаю, чтобы он мог сделаться тем, чем он не мог быть по своей натуре.
Печальная процессия медленно подвигалась при серебристом лунном сиянии; трепещущие листья производили тихую музыку в легком летнем воздухе. Носильщики трупа шли медленными, но твердыми шагами впереди остальных. Все шли молча. О чем они могли говорить? В присутствии ужасной тайны смерти жизнь остановилась. В трудном деле существования сделался краткий промежуток, торжественный перерыв в механике трудящейся жизни.
«Будет следствие, думал мистер Проддер, и я должен буду дать показание. Желал бы я знать, какие вопросы сделают мне?»
Он думал это не один раз, а беспрестанно думал с настойчивостью все об этом следствии, которое непременно должно было происходить по вопросам, которые могут быть сделаны. Простая душа честного моряка совсем расстроилась от таинственного ужаса этой ночи. История его жизни изменилась. Он приехал разыграть свою смиренную роль в домашней драме любви и доверия, и запутался в трагедию, в ужасную тайну ненависти и убийства.
В нижнем окне коттеджа мелькал огонек — слабый луч, просвечивавшийся сквозь жимолость и ломоносы.
Носильщики тела остановились, прежде чем вошли в сад, и констебль отвел мистера Меллиша в сторону.
— В коттедже кто-нибудь живет? — спросил он.
— Да, — отвечал Джон, — берейтор имел слугу, полоумного человека, которого звали Гэргрэвиз.
— Стало быть, это он зажег свечу. Я пойду и поговорю с ним. Подождите здесь, пока я выйду, — обратился он к тем, кто нес тело.
Дверь коттеджа была притворена. Констебль тихо отворил ее и вошел. На столе горела свеча; подсвечник стоял в тазу с водой. Бутылка, до половины наполненная водкою, и стакан стояли возле свечи, не комната была пуста. Констебль снял башмаки и пробрался наверх по маленькой лестнице. Верхний этаж коттеджа состоял из двух комнат: одна была достаточно широка, удобна и выходила на калитку, другая, поменьше и потемнее, выходила на огород и забор, отделявший владения мистера Меллиша от большой дороги. Комната побольше была пуста, но дверь той комнаты, которая поменьше, была полуоткрыта и констебль, остановившись послушать, услыхал регулярное дыхание спавшего человека.