— Как торопился этот молодчик! — пробормотал он несколько угрюмо, — к чему ему было уезжать так скоро?
Кучер, который вез моряка, не мог отвечать на этот вопрос. Он только знал, что моряк обещал ему полсоверена, если он застанет поезд, и что он заслужил свою награду.
— Ну, я полагаю, тут нет ничего особенного, — сказал мистер Дорк, прихлебывая грог, который он велел подать, чтобы освежиться. — Ты должен явиться завтра, — обратился он к кучеру. — Ты был с ним, когда был сделан выстрел, и недалеко от него, когда он нашел тело? Ты должен дать показание на следствии. Не знаю, завтра ли будет оно: мало осталось времени, чтобы дать знать коронеру.
Дорк записал имя молодого человека в своем бумажнике, а хозяин обещал, что он пришлет его, когда он будет нужен. Сделав, это, констебль уехал из гостиницы, выпив еще стакан грога и подкрепив лошадь Джона Меллиша овсом и водой. Потом он отправился назад к конюшням Меллишского Парка, отдал лошадь и гиг конюху и воротился в свою спокойную квартирку в деревне Меслингэм за милю от парка.
Я не знаю, как описать длинный, печальный день, который сменил ночь убийства. Аврора Меллиш лежала в тупом оцепенении и не имела сил поднять голову с подушек, даже не открывала глаза. Она не была больна и не притворялась больною. Она лежала на диване в своей уборной; за ней ухаживала ее горничная; ее навещал Джон, который ходил взад и вперед по дому и по двору, разговаривая с бесчисленным множеством людей и всегда приходя к одному и тому же заключению, то есть, что все это дело было ужасною тайною и что он искренне желал поскорее конца следствия.
К нему наехали посетители из-за двадцати миль, потому что это неприятное известие разнеслось далеко — и посетители, приехавшие соболезновать и сочувствовать, удивляться и делать предположения, задавать вопросы до того, что чуть было не свели Джона с ума. Но он все переносил терпеливо.
Он не мог ничего сказать им, кроме того, что это дело было и для него такой же мрачною тайною, как и для них, и что он не имел никакой надежды найти разрешение этой страшной загадки. Все делали ему один и тот же вопрос:
— Имел ли кто причину убить этого человека?
Что он мог отвечать им? Он мог сказать, что если бы двадцать человек имели причину убить Джэмса Коньерса, то это мог сделать двадцать первый человек, не имевший на то причины. Аргументы такого рода, составляемые по предположениям вероятностей, могут очень часто приводить к ложным заключениям.
Мистер Меллиш не рассуждал об этом вопросе. Он был слишком утомлен, слишком растревожен; он с нетерпением желал, чтобы следствие кончилось скорее, чтобы увезти Аврору из дома, который сделался ему ненавистен с тех пор, как берейтор переступил через его порог.
— Да, мой ангел, — говорил он жене, наклоняясь над ее изголовьем, — я увезу тебя на юг Франции тотчас, как только решится это дело. Ты оставишь место, связанное с прошлыми воспоминаниями, с прошлыми неприятностями.
— Ах, друг мой! — серьезно сказала Аврора, — не могу сказать тебе, как жалею о смерти этого человека. Если бы он умер года два тому назад, когда я считала его умершим, от скольких несчастий избавилась бы я!
Один раз в этот длинный летний день мистер Меллиш прошел через парк к северному коттэджу. Он не мог преодолеть болезненного желания взглянуть на безжизненный труп человека, который внушил ему такое неопределенное беспокойство, такой инстинктивный ужас. Он нашел Стива, облокотившегося на калитку садика; а один из конюхов стоял в дверях комнаты смерти.
— Следствие будет в гостинице Золотого Льва завтра в десять часов утра, — сказал мистер Меллиш этим людям. — Ты, Гэргрэвиз, будешь нужен, как свидетель.
Он вошел в мрачную комнату. Конюх понял, зачем он пришел и безмолвно снял белую драпировку, покрывавшую мертвое лицо берейтора.
Привычные руки исполнили свой страшный долг; сильные члены были вытянуты; нижняя челюсть, опустившаяся в агонии скоропостижной смерти, была завязана; веки были опущены; лицо, бывшее прекрасным в жизни, было еще прекраснее в тихой торжественности смерти. Недостойная душа оставила тело и физическое совершенство потеряло свой единственный недостаток. Гармония пропорций, изящно обрисованные черты, прелесть подробностей — все осталось, и лицо, которое Джэмс Коньерс нес в могилу, было еще прекраснее того, которое дерзко улыбалось свету при жизни берейтора.
Джон Меллиш несколько минут смотрел на это мраморное лицо.
«Бедняжка!» — думал великодушный сквайр — «тяжело умереть в такой молодости. Лучше бы он совсем не приезжал сюда. Зачем Лолли не поверила мне своей тайны: я заплатил бы денег этому человеку, чтобы он сохранил ее тайну и уехал далеко. Ее тайну! — всего вероятнее тайну ее отца. Какую тайну могла иметь она, которую мог открыть конюх? Должно быть, какая-нибудь торговая сделка Арчибальда Флойда, по которой старик попал во власть своего слуга. Это так похоже на мою бесподобную Аврору, она взяла ношу на свои плечи и храбро несла ее все время».