Она подняла свою гордую голову и взглянула на Стива твердым взором вызова.
— Я вам сказала, что ваше присутствие неприятно мне, — сказала она. — Отойдите и дайте мне запереть окно.
Стив дерзко засмеялся и сунул свою голову в комнату. Аврора встала, чтобы отойти от окна, но он схватил ее за руку своею жесткой ладонью.
— Я имею сказать вам что-то особенное, — сказал он, — выслушайте все. Я был свидетелем на следствии и знаю все.
Аврора презрительно откинула голову назад и старалась вырвать свою руку.
— Пустите меня! — сказала она, — вы пострадаете за эту дерзость, когда воротится мистер Меллиш.
— Но он еще не воротится, — сказал, ухмыляясь, Стив. — Он воротился опять в гостиницу Золотого Льва. За ним прислали коронер и мистер Лофтгауз, прислали за ним, чтобы сказать ему кое-что о вас! — сказал Стив Гэргрэвиз, приложив свои сухие, белые губы к самому уху Авроры.
— Что вы хотите сказать? — вскричала мистрисс Меллиш, все вырывая свою руку у Стива и все удерживая собаку, которая порывалась броситься на него, — что вы хотите сказать?
— Вот что я хочу сказать, — отвечал Стив Гэргрэвиз, — они все узнали и послали за мистером Меллишем, чтобы сказать ему. Они послали за ним сказать ему, чем вы были для того, кто умер.
Тихий крик сорвался с губ Авроры; может быть, она ожидала услыхать это; по крайней мере, она этого опасалась; ей только не хотелось узнать это известие от этого человека; но он победил ее; он победил ее, как упорная натура, как бы ни была она низка, всегда победит великодушную и впечатлительную душу. Он отомстил ей; ему удалось быть свидетелем ее тоски. Он выпустил ее руку, наконец, и взглянул на нее — взглянул с выражением дерзкого торжества в своих крошечных глазках.
Она выпрямилась все еще гордо и храбро, несмотря на все, но лицо ее изменилось: вместо прежнего выражения тревожной тоски на нем обнаруживалось отчаяние.
— Они нашли свидетельство, — сказал Стив, — он носил его с собою зашитым в жилет.
Свидетельство! Да сжалится небо над ее девическим неведением! Она никогда об этом не думала; она не вспомнила об этом клочке бумаги, на котором была законная улика ее сумасбродства. Она опасалась присутствия мужа, который явился из могилы преследовать и мучить ее; но она забыла эту другую улику из приходского реестра, которая могла каждую минуту восстать против нее. Она боялась, что найдется что-нибудь — какое-нибудь письмо, какая-нибудь случайная вещица между вещами убитого, но никогда не думала об этой самой явной улике, самом неопровержимом доказательстве. Она приложила руку к голове, стараясь сообразить весь ужас своего положения. Свидетельство о ее браке с конюхом ее отца находилось в руках Джона Меллиш а.
«Что он подумает обо мне? — размышляла она, — как он поверит мне, если я скажу ему, что я считала Джэмса Коньерса умершим за год до моего второго замужества? Как может он поверить мне? Я обманула его слишком жестоко для того, чтобы осмелиться требовать его доверия».
Она осмотрелась вокруг, стараясь собрать свои мысли, стараясь решить, что она должна делать, и забыла на минуту алчные глаза, наслаждавшиеся ее несчастьем. Но она тотчас опомнилась и, сурово обернувшись к Стиву Гэргрэвизу, заговорила с ним голосом, необыкновенно звучным и твердым:
— Вы сказали мне все, — сказала она, — будьте же так добры, уходите, я запру окно.
Стив отошел; она заперла окно, опустила венецианскую штору, избавив себя от глаз шпиона, который тихо и неохотно поплелся через кустарник.
— Я отплатил ей, — пробормотал он, — отплатил порядочно: это почти лучше, чем деньги, — сказал он, безмолвно ухмыляясь. Платить так долги, лучше чем деньгами.
Аврора села за письменный стол Джона Меллиша и набросала несколько торопливых строчек на листе бумаги, лежавшем между письмами и счетами.
«Мой возлюбленный, — писала она. — Я не могу остаться здесь после открытия, сделанного тобою сегодня. Я жалкая трусиха! Я не могу встретить твое изменившееся лицо, не могу слышать твой изменившийся голос. Я не могу надеяться, чтобы ты мог иметь ко мне какие-нибудь другие чувства, кроме презрения и отвращения. Но когда-нибудь — когда я буду далеко от тебя, когда я несколько опомнюсь от своего несчастья — я напишу к тебе и объясню все. Думай обо мне с состраданием, если можешь и, если можешь, то поверь, что, скрывая от тебя мою тайну, я руководствовалась только моей любовью к тебе. Бог да благословит тебя, мой лучший и вернейший друг! Горесть расстаться с тобою навсегда не так сильна, как уверенность, что ты перестал меня любить. Прощай».