Борьба кончилась, и теперь в его сердце была только одна надежда — надежда прижать жену к груди и успокоить ее за все прошлое. Как горько ни чувствовал он унижение этого сумасбродства ее юности, не он мог напомнить ей об этом; долг его был защитить ее от толков и насмешек света, защитить своей великою любовью. Сердце его стремилось к какому-нибудь спокойному заграничному местечку, в котором его кумир был бы далеко от всех, знавших ее тайну, и где бы она могла опять царствовать безукоризненно.
Как нежно думал он об Авроре, медленно возвращаясь домой в этот спокойный вечер! Он думал, что она ждет услышать от него результат следствия и упрекал себя за небрежение, вспомнив, как долго находился он в отсутствии.
«Но моя возлюбленная не будет беспокоиться, — думал он, — она услышит от кого-нибудь о результате следствия и подумает, что я отправился в Донкэстер по делам. Она не знает, что это отвратительное свидетельство нашлось. Никто не должен об этом знать. Лофтгауз и Гэйуард — люди благородные, они сохранят тайну моей бедной Авроры; они сохранят тайну о ее сумасбродной юности. Моя бедная, бедная жена!»
Он жаждал той минуты, которая казалась ему так близка, той минуты, когда он сожмет Аврору в своих объятиях и скажет ей: «Моя возлюбленная, будь спокойна: между нами нет уже более тайны. Отныне твои горести будут и моими горестями; тяжело будет мне, если я не буду в состоянии помочь тебе легко нести твою ношу. Первый раз после нашей свадьбы мы истинно соединены, душа моя».
Он ожидал найти Аврору в его комнате, потому что она сказала ему о своем намерении сидеть там целый день, и перебежал через широкий луг к балкону, обвитому розами, укрывавшему его любимое убежище. Штора была опущена и окно заперто; Аврора это сделала, чтобы отогнать Стивена Гэргрэвиза. Джон постучался в окно, но ответа не было.
«Лолли надоело ждать», — подумал он.
Второй звонок к обеду раздался, когда мистер Меллиш стоял у закрытого окна. Этот пошлый звук напомнил ему о его общественных обязанностях.
«Я должен подождать, пока кончится обед, прежде чем поговорю с моей возлюбленной, — думал он. — Я должен исполнить все обыкновенные дела для назидания мистрисс Поуэлль и слуг, прежде чем прижму мою возлюбленную к сердцу и навсегда успокою ее».
Джон Меллиш покорился неоспоримой силе тех общественных законов, которым мы подчинили себя, и приготовился есть обед, хотя у него не было аппетита, и ждать два часа той минуты, которой жаждала его душа скорее, чем возбудить любопытство мистрисс Поуэлль отступлением от обыкновенного течения дел.
Окна в гостиной были открыты, и он увидел кисейное платье в одном из них; оно принадлежало мистрисс Поуэлль, которая сидела в созерцательной позе, смотря на вечернее небо.
Она не думала об этом великолепном пунцовом и золотом закате. Она думала, что если Джон Меллиш выгонит жену, обманувшую его, и которая по закону никогда не была его женой, то йоркширский замок будет прекрасным местом для домоправительницы, которая знала, как добиться влияния над своим господином и знала тайну его супружеской жизни и бесславие его жены, тайну, упрочивавшую ее власть.
«Он так глупо ослеплен ею, — думала вдова прапорщика — что если разойдется с нею завтра, то будет продолжать любить ее и сделает все, чтобы сохранить ее тайну. Оба они в моей власти; я уже не бедная прислужница, которой можно отказать, когда она им надоест».
Хлеб зависимости не весьма вкусен, но бывает много способов есть одну и ту же пищу. Мистрисс Поуэлль имела привычку завистливо принимать все милости, она мерила других по своей мерке и не могла понять или поверить чистосердечным побуждениям великодушного характера. Она знала, что она была бесполезным членом в доме бедного Джона и что молодой сквайр легко мог обойтись без ее присутствия — словом, она знала, что ее держат из сострадания Авроры к ее одиночеству и, не чувствуя признательности, напротив ненавидела своих хозяев за их великодушие.
Джон Меллиш подошел к открытому окну, у которого сидела мистрисс Поуэлль, и заглянул в комнату: Авроры там не было. Длинная комната казалась пуста.
— Нет никого! — воскликнул мистер Меллиш уныло.
— Никого, кроме меня, — прошептала мистрисс Поуэлль умоляющим тоном.
— Но где же моя жена?
Он сказал эти два слова «моя жена» тоном такого решительного вызова, что мистрисс Поуэлль поглядела на него и подумала: «Он видел свидетельство».
— Где Аврора? — повторил Джон.