Куда же девался бедный Джон Меллиш? Он воротился в свое поместье и увез с собою своих собак, лошадей, конюхов, фаэтон; но горесть, к несчастью, постигнувшая его после сезона скачек, была слишком для него сильна, и он бежал из обширного старого замка с его приятным парком и лесом, потому что Аврора Флойд не могла принадлежать ему, и все казалось ему плоско, старо и неприятно. Он поехал в Париж и поселился в самой большой квартире в гостинице Мориса, и ходил взад и вперед между этой гостиницей и Галиньяни по десяти раз в день за английскими газетами. Уныло обедал он у Вефура, Филиппа, Трех Братьев и в Парижской Кофейной. Его громкий голос слышался в каждом дорогом парижском ресторане, заказывавший: «все, что ни есть лучшее»; но опять отсылал самые вкусные блюда, не дотронувшись до них, и сидел с четверть часа, считая зубочистки в тонких синих вазах и думая об Авроре.
Уныло ездил он верхом по Булонскому лесу, сидел в кофейнях, слушал пение, всегда казавшееся ему одним и тем же мотивом. Он посещал цирки и чуть было не влюбился в прекрасную наездницу, черные глаза которой напоминали ему Аврору, пока не купил самую сильную зрительную трубку, какую только мог найти в улице Риволи, и не увидел, что лицо этой госпожи было покрыто на целый дюйм белилами, а что главную прелесть ее глаз составляли круги, нарисованные китайской тушью. Он готов был швырнуть на землю эту двойную трубку, обнаружившую истину, и стереть в порошок стекла своими каблуками в порыве отчаяния, но все-таки это было лучше, чем попасться в обман и продолжать думать, что эта женщина походила на Аврору, и ходить в цирк каждый вечер до тех пор, пока волосы его не поседеют, но не от лет, и до тех пор, пока он исчахнет с тоски и умрет.
Общество в Фельден было очень веселое. Детские голоса делали дам приятным, шумные мальчики из Итона и Уэстминстера лазили по баллюстрадам лестницы и играли в мяч на длинной каменной террасе. Эти молодые люди были все кузены Авроры Флойд и любили дочь банкира с детским обожанием, которого кроткая Люси внушить не могла.
Приятно было Тольботу Бёльстроду видеть, что куда ни ступила бы его будущая жена, любовь и восторг провожали ее по следам. Стало быть, страсть его к этому великолепному созданию не имела ничего странного и, стало быть, не сумасбродно же было любить ту, которая была любима всеми, знавшими ее. Гордый корнвалиец был счастлив и отдался своему счастью без дальнейшего протеста.
Любила ли его Аврора? Платила ли она ему надлежащим образом за его горячую преданность, за его слепое обожание? Она восхищалась им и уважала его, она гордилась им — гордилась той гордостью в его характере, которая делала его столь непохожим на нее; и Аврора была слишком впечатлительна и слишком правдива для того, чтобы скрывать это чувство от своего жениха; она обнаруживала также постоянное желание угождать своему будущему мужу, сдерживая, по крайней мере, все внешние признаки вкусов, столь неприятных для него.
Спортсментский журнал уже не валялся в фельденских комнатах, а когда Эндрю Флойд просил Аврору ехать с ним верхом, она отказалась от предложения, которому прежде была бы очень рада. Вместо того, чтобы участвовать в кройдонской охоте, мисс Флойд возила Тольбота и Люси в кабриолете по усыпанным морозом полям.
Люси всегда была спутницей и поверенной влюбленной; тяжело было ей слышать их счастливую болтовню о блестящей будущности, расстилавшейся перед ними, расстилавшейся далеко под тенистыми крылами времени, до могилы, украшенной гербами в Бёльстроде, где лягут муж и жена, отягченные годами и почестями, когда наступит время. Тяжело было ей помогать им составлять тысячи приятных планов, в которых — Господь, сжалься над нею! — она должна была участвовать. Но она кротко несла свой крест и никогда не говорила Тольботу Бёльстроду, что она сошла с ума и любила его и хотела умереть.
И Тольбота и Аврору беспокоили бледные щеки их кроткой спутницы, но все были готовы приписывать это простуде, или кашлю, или слабости сложения или какой-нибудь другой телесной болезни, которую можно было вылечить микстурами и пилюлями, и никто ни на минуту не воображал, чтобы что-нибудь дурное могло случиться с молодой девушкой, которая жила в роскошном доме, ездила в лавки в карете и имела более карманных денег, чем хотела тратить.
Сколько горестей породила праздность! Умирают ли от горестей те господа, которые пишут передовые статьи ежедневных газет? Сходят ли с ума от безнадежной любви адвокаты, имена которых являются почти в каждом процессе, о котором рассказывается в этих газетах? Убивает ли горесть пасторов в многолюдных приходах, капелланов в тюрьмах, докторов в госпиталях? Конечно, нет. И самые занятые из нас могут иметь святые минуты, священные часы, похищенные из шума и суматохи вертящегося колеса жизненной машины, и предложенные в жертву горести и заботы, но промежуток краток, а большое колесо вертится, и мы не имеем времени томиться или умирать.