Естественно было предположить, что мистер Меллиш прямо поехал в свою деревню, где у него было так много дела; но, вместо того, он прямо отправился в Бекингэм. Арчибальд Флойд, ничего не знавший о предложении этого молодого йоркширца и об отказе, полученном им, дружелюбно пригласил его в Фельденское поместье. Зачем ему не поехать туда? Только чтобы сделать утренний визит гостеприимному банкиру, а не видеть Аврору, только подышать тем воздухом, которым дышит она, прежде чем он отправится в Йоркшир.
Разумеется, Джон Меллиш ничего не знал о счастьи Тольбота Бёльстрода, и одним из главных утешений его изгнания было воспоминание, что этот джентльмен потерпел такое же крушение, как и он.
Его повели в бильярдную, где он нашел Аврору Флойд, сидящую за столиком около камина. Она снимала карандашом копию с гравюры одной картины Розы Боннер, а Тольбот Бёльстрод сидел возле нее и приготовлял ей карандаши.
Мы чувствуем инстинктивно, что мужчина, который чинит карандаши, или держит моток шелку на своих распростертых руках, или носит болонок, манто, складной стул, или зонтик — «помолвлен». Даже Джон Меллиш это знал. Он вздохнул так громко, что этот вздох был услышан Люси и ее матерью, сидевшими у другого камина — этот вздох походил на стон — а потом протянул руку мисс Флойд. Тольботу Бёльстроду он руки не протягивал. Смутное воспоминание о римских легендах носилось в его голове, легендах о сверхъестественном великодушии и классическом самоотвержении; но он не мог пожать руку этому черноволосому корнваллийцу, если бы даже обладание меллишским поместьем зависело от этой жертвы. Он не мог этого сделать. Он сел за несколько шагов от Авроры и ее жениха, вертя шляпу в своих горячих, нервных руках до тех пор, что поля совсем приплюснулись; он не имел силы произнести ни одной фразы, даже сделать какого-нибудь замечания о погоде.
Это был большой, избалованный тридцатилетний ребенок, и я боюсь, что если сказать суровую правду, то он видел Аврору Флойд сквозь туман, портивший блестящее личико в его глазах. Люси Флойд поспешила к нему на помощь, взяв на себя представить его своей матери, и добродушная мистрисс Александр была в восторге от его чистосердечного, прекрасного английского лица. Ему посчастливилось стать спиною к свету, так что ни одна из дам не приметила этого странного тумана в его голубых глазах.
Арчибальд Флойд не хотел слышать, чтобы гость его уехал в этот вечер, или на другой день.
— Вы должны провести с нами Рождество, — сказал он, — и Новый Год, прежде чем воротитесь в Йоркшир. В это время ко мне съедутся все мои дети, это единственное время, когда Фельден походит на дом старика. Ваш друг Бёльстрод остается у нас (Меллиш вздрогнул, услышав это известие), — и если вы откажетесь присоединиться к нам, это будет не по-дружески.
Как жалкий трус должен был быть этот Джон Меллиш, если принял приглашение банкира и позволил камердинеру мистера Флойда отвести его в приятную комнатку за несколько дверей от комнат, занимаемых Тольботом! Но я сказал уже прежде, что любовь — страсть трусливая; она похожа на зубную боль, самые храбрые, самые сильные изнемогают от нее и громко стонут от боли.
Джон Меллиш согласился остаться в Фельдене и в сумерки вошел в уборную Тольбота упрекать капитана в вероломстве. Тольбот употребил все силы, чтобы утешить своего унылого гостя.
— На свете много женщин, не она одна, — сказал он, когда Джон высказал ему свое горе — он сам этого не думал, лицемер, хотя и говорил: — и много есть очаровательных и достойных девушек, которые были бы рады заслужить любовь такого человека, как вы.
— Я ненавижу достойных девушек, — сказал мистер Меллиш: — никто никогда не заслужит моей любви; я люблю ее, я люблю это чудное черноглазое создание, которое смотрит на вас глазами, сверкающими как молния; я люблю ее, Бёльстрод; а вы сказали мне, что она вам отказала и что вы уезжаете из Брайтона в восемь часов с экстренным поездом и не уехали, вы воротились потихоньку назад и вторично сделали ей предложение, она приняла его — это нечестно.
Сказав это, мистер Меллиш бросился на кресло, затрещавшее под его тяжестью, и начал неистово мешать в камине.
Тяжело было бедному Тольботу извиняться, что он получил согласие Авроры. Не мог же он напомнить Джону Меллишу, что если мисс Флойд приняла его руку, то, вероятно, это потому, что она предпочитала его честному йоркширцу. Джону это дело не являлось в таком свете. Избалованному ребенку не досталась игрушка, которую он желал иметь более всех игрушек на свете. Он не мог понять, чтобы поведение Тольбота не было нечестно, и пришел в великое негодование, когда этот джентльмен осмелился намекнуть ему, что, может быть, было бы благоразумнее удалиться из Фельдена.