Тольбот Бёльстрод избегал всякого намека на Мэтью Гэррисона, и таким образом первый спор между влюбленными кончился к триумфу Авроры.
Мисс Флойд не мало стесняло присутствие Джона Меллиша, который уныло бродил по обширным комнатам, то садился к столу смотреть в стереоскоп, то брал какую-нибудь великолепно переплетенную книгу и ронял ее на ковер в угрюмой рассеянности, тяжело вздыхал, когда с ним заговаривали и вовсе не был приятным собеседником. Горячее сердце Авроры было тронуто этим жалобным зрелищем отвергнутого влюбленного и она старалась заговаривать с ним раза два о беговых лошадях и спрашивала его, как ему нравится охота в Сёррее; но Джон сперва покраснел, потом побледнел; его бросало то в жар, то в холод, когда Аврора заговаривала с ним и он убегал от нее с испуганным и диким видом, который был бы смешон, если бы не был так мучительно действителен.
Скоро Джон нашел даже более сострадательную слушательницу, чем Тольбота Бёльстрода; эта кроткая слушательница была никто иная, как Люси Флойд, к которой йоркширец обратился в своей горести. Знал ли он, или угадал по какому-то чудному ясновидению, что ее горесть имела сходство с его горем и что она одна из всех, находившихся в Фельдене, будет сострадательна к нему и терпелива с ним?
Этот добрый, чистосердечный, юный йоркширец вовсе не был горд. Через два дня после своего приезда в Фельден он все рассказал бедной Люси.
— Вы, наверное, знаете, мисс Флойд, — сказал он, — что ваша кузина отказала мне. Да, разумеется, вы знаете; кажется, она и Бёльстроду отказала в то же время; но некоторые люди не имеют ни капли гордости; но я должен сказать, что капитан поступил как подлец.
Как подлец! О ее кумире, ее полубоге, о ее черноволосом и сероглазом божестве говорят таким образом! Она повернула к Меллишу свои бледные щеки, горевшие бледным румянцем гнева, и сказала ему, что Тольбот имел право поступить таким образом и что Тольбот поступал всегда хорошо.
Подобно некоторым мужчинам, мыслительные способности которых не совсем развиты, Джон Меллиш был одарен достаточно быстрой проницательностью; эта проницательность усилилась в то время особенным симпатичным предвидением, тем чудным ясновидением, о котором я говорила: в этих немногих словах, исполненных негодования, в этом сердитом румянце он прочел тайну бедной Люси; она любила Тольбота Бёльстрода, как он, Джон Меллиш, любил Аврору — безнадежно.
Как он удивлялся этой слабой девушке, которая боялась лошадей и собак и дрожала, когда зимний ветер врывался в теплую переднюю, и которая носила свою ношу с спокойным безропотным терпением! Между тем, как он, весивший четырнадцать стонов и ездивший по сорок миль при самом холодном декабрьском ветре, не имел сил сносить свое горе.
Он находил утешение в наблюдении за Люси и читать в слабых признаках, избегавших даже материнского глаза, печальную историю безнадежной любви.
Бедный Джон был слишком добродушен и не эгоистичен, чтобы заключиться навсегда в печальную крепость отчаяния, которую он выстроил для себя, и накануне Рождества, когда в Фельдене начались увеселения, он присоединился к общей веселости и резвился более самых младших гостей, жег себе пальцы у горящего изюма, давал себе завязывать глаза маленьким шалунам, подвергался разным наказаниям в игре в фанты, занимал роли трактирщиков, полисменов, пасторов и судей в шарадах, поднимал малюток, желавших посмотреть на елку, на своих сильных руках и всячески угождал молодым людям от трех до пятнадцатилетнего возраста, до тех пор, пока под влиянием всей этой юношеской веселости, а может быть, и трех рюмок мозельского вина, он смело поцеловал в какой-то игре Аврору Флойд в большой зале Фельдена.
И, сделав это, мистер Меллиш совсем растерялся, за ужином говорил спичи малюткам, три раза предлагал тосты за Арчибальда Флойда и коммерческие интересы Великобритании, запевал своим звучным басом в хоре тоненьких дребезжащих голосков и наплакался вдоволь — сам не зная о чем — за своей салфеткой. Сквозь атмосферу слез, сверкающих вин, газа и оранжерейных цветов видел он Аврору Флойд, прелестную — ах, как прелестную! В простом белом платье, которое так шло к ней, и с гирляндой искусственного остролистника на голове. Зеленые листья и пунцовые ягоды составляли корону — а мне кажется, что если бы мисс Флойд вздумала надеть себе на голову блюдо с сыром, то и оно превратилось бы в диадему — мисс Флойд казалась рождественским гением, чем-то блестящим и прекрасным, слишком прекрасным для того, чтобы являться чаще, чем раз в год.