По телеграфу были вызваны два серьезных лондонских доктора в Фельден; гости разъехались; только мистрисс Александр и Люси остались ухаживать за больною.
Доктора сказали очень мало. Эта горячка была для них как все другие горячки. Молодая девушка, может быть, простудилась; она была неосторожна, как часто бывает молодежь: разгорячилась в танцах и села на сквозном ветру, или съела мороженое. Опасаться было нечего. Больная имела превосходную организацию; в ее системе была удивительная жизненность, и при внимательном лечении она могла скоро поправиться. Внимательное лечение значило две гинеи за визит каждый день каждому из этих ученых джентльменов, хотя, может быть, если бы они высказали свои задушевные мысли, то признались бы, что Аврору Флойд только надо было оставить одну в темной комнате, вести с собой борьбу. Но банкир готов был призвать всех докторов на свете к постели своей дочери, если бы подобною мерою мог избавить ее от минутного страдания, и умолял обоих докторов приезжать в Фельден два раза в день, если бы это было необходимо, и пригласить других докторов, если бы они хоть сколько-нибудь опасались за свою пациентку.
С Авророй был бред, но она мало рассказала в своем бреду. Я не совсем верю, чтобы люди часто делали сентиментальные признания под влиянием горячки, которые приписывают им писатели романов. Мы бредим о вещах сумасбродных в жестокие минуты лихорадочного сумасшествия. Мы несчастны, потому что в комнате стоит человек в белой шляпе, или на одеяле лежит черная кошка, или на занавесах кровати ползают пауки, или выгрузчик угля хочет положить мешок с угольями к нам на грудь. Наш бред похож на наши сновидения и имеет весьма мало отношений к горестям и радостям, составляющим итог нашей жизни.
Аврора Флойд говорила о лошадях и собаках, учителях и гувернантках, о детских неприятностях, огорчавших ее несколько лет тому назад, и о девических удовольствиях, о которых в ее нормальном состоянии души она совершенно забыла. Она редко узнавала Люси или мистрисс Александру, но никогда не забывала отца и всегда сознавала его присутствие, и беспрестанно обращалась к нему, умоляя его простить ей какое-то детское неповиновение, случившееся в те прошлые годы, о которых она говорила так много.
Джон Меллиш поселился в гостинице Борзой Собаки в Кройдонской улице, и каждый день приезжал в Фельден, оставлял свой фаэтон у ворот парка и ходил пешком в дом узнавать о здоровье больной. Слуги приметили бледное лицо высокого йоркширца и тотчас решили, что он поклонник молодой барышни.
Они любили его гораздо более капитана Бёльстрода, который был слишком горд с ними. Джон бросал свои соверены направо и налево, когда приходил в дом, в котором лежала Аврора, окруженная любящими друзьями и в котором соблюдалась тишина. Он держал за пуговицу лакея, отворявшего дверь, и охотно заплатил бы этому человеку полкроны в ту минуту за то время, пока делал ему тревожные вопросы о здоровье мисс Флойд.
Слуги в Фельдене горячо симпатизировали мистеру Меллишу; его камердинер сообщил прислуге банкира, что мистер Меллиш был лучшим господином во всей Англии, а Меллишский парк — земным раем, и слуги мистера Флойда изъявляли желание, чтобы их барышня выздоровела и вышла за «белокурого», как они называли Джона. Они заключили, что между мисс Флойд и капитаном произошла размолвка и удивлялись, как мог капитан уехать, не помирившись, так как их молодая барышня будет иметь сотни тысяч фунтов и годится в жены герцогу, не только нищему офицеру.
Письмо Тольбота к мистеру Флойду дошло до Фельдена 27-го декабря; но оно несколько времени лежало нераспечатанным на столе в библиотеке. Арчибальд почти не примечал отъезда своего будущего зятя — так велико было его беспокойство об Авроре. Когда он, наконец, распечатал письмо, слова капитана Бёльстрода почти не имели для него значения, хотя он мог понять, что помолвленные разошлись — по желанию его дочери, как Тольбот намекал.
Ответ банкира был очень краток; он писал:
«Любезный сэр, ваше письмо получено уже несколько дней, но распечатано мною только сегодня утром. Я буду отвечать на него в другое время. Теперь же я неспособен заняться ничем. Дочь моя опасно больна.
Покорный к услугам вашим Арчибальд Флойд».
Опасно больна! Тольбот Бёльстрод почти час сидел с письмом банкира в руке и смотрел. Как много или как мало значила эта фраза? Одну минуту, вспомнив преданную любовь Арчибальда к его дочери, он думал, что эта опасная болезнь была, без сомнения, очень ничтожна — какой-нибудь женский нервный припадок, случающийся со всеми молодыми девицами, поссорившимися с своими женихами; но через пять минут он воображал, что эти слова имели ужасное значение — что Аврора умирает, умирает от стыда и тоски после свидания в маленькой комнатке.