Боже великий! что он должен был делать. Неужели он убил это прелестное создание, которое он любил в миллион раз больше самого себя? Неужели он убил ее тем неосязаемым оружием, теми резкими и жестокими словами, которые он сказал ей 25 декабря?
Он беспрестанно повторял себе эту сцену, пока чувство оскорбленной чести, тогда столь сильное в нем, совсем перепуталось и он начал почти сомневаться, зачем он поссорился с Авророй.
Что если эта тайна заключала в себе какую-нибудь девическую шалость? Нет, ее глаза и бледное лицо опровергали эту надежду. Тайна эта, какова бы ни была она, составляла для Авроры Флойд жизнь или смерть. Он не смел угадывать, что это такое. Он старался замкнуть свою душу против предположений, представлявшихся ему.
В первое время после Рождества он решился оставить Англию. Он хотел взять какое-нибудь казенное место на другом конце света, где он никогда не мог бы слышать имя Авроры — никогда не узнать тайны, разлучившей их. Но теперь, теперь, когда она больна и, может быть, опасно — как он может оставить Англию? Как он может уехать в какое-нибудь место, где развернув однажды английские газеты, он увидит ее в списке умерших?
Тольбот был скучным гостем в Бёльстродском замке. Его мать и Кузина Констэнс уважали его бледное лицо и держались от него поодаль со страхом и трепетом; но отец спрашивал, что случилось с ним? отчего он повесил нос? зачем он не ходит на охоту, не имеет аппетита за обедом, а целый день сидит надувшись в своей комнате и кусает ногти?
Один раз, только один раз, лэди Бёльстрод упомянула об Авроре.
— Ты просил объяснения у мисс Флойд, я полагаю, Тольбот? — сказала она.
— Да, матушка.
— А что ж из этого вышло?
— Наш разрыв. Я предпочел бы, чтобы вы не говорили со мною об этом, матушка.
Тольбот взял ружье и ушел в степь, как советовал ему отец; но не для того, чтобы стрелять фазанов, а думать об Авроре.
Низкие тучи замыкали степь, как тюремными стенами. Сколько миль лежало между унылым пространством, на котором он стоял, и Фельденским замком! Сколько безлиственных деревьев! Сколько замерзших ручьев! По железной дороге, конечно, был только день езды; но было что-то жестокое в мысли, что половина Англии лежала между Кентским лесом и тем отдаленным углом Британских островов, на котором замок Бёльстрод возвышал свои обуреваемые ветрами стены. В Кенте могут стонать печальные голоса и до Корваллиса не долетит ни малейший звук.
Как Тольбот завидовал последнему слуге в Фельдене, который знал каждый день, каждый час успех битвы между смертью и Авророй Флойд! Но что же была она для Тольбота? Какое ему было дело, здорова или больна она? Могила не могла более разлучить их, чем они были разлучены с той самой минуты, когда он узнал, что она недостойна быть его женой. Он не оскорбил ее, он дал ей полную возможность оправдаться в тени подозрения, наброшенном на ее имя; она не могла этого сделать. Мало того, она позволила ему предположить, по ее обращению, что тень эта даже мрачнее, нежели он сам опасался. Можно ли осуждать его? Виноват ли он, что она больна? Разве жизнь его должна была сделаться несчастною по милости ее? Он сильно стукнул ружьем о землю при этой мысли; а потом, растянувшись на земле во всю длину, лежал до тех пор, пока настали сумерки и его охотничий камзол промок от вечерней росы и он подвергался опасности получить ревматическую лихорадку.
Я могла бы наполнить целые главы сумасбродными страданиями этого молодого человека, но я боюсь надоесть моим читателям, по крайней мере, тем, которые никогда не страдали от этой лихорадки.
Чем сильнее страдание, тем короче оно продолжается. Тольбот скоро оправится и сам будет смеяться над своей прежней тоской. Но если бы я вздумала передать все, что Тольбот Бёльстрод чувствовал, все, что он вытерпел в январе 1858, то это составило бы книгу, толщиною под пару каталогу британского музеума; я воздерживаюсь от этого и не скажу ничего, кроме одного обстоятельства, в одно воскресенье, в половине января, капитан сидевший на семейной скамье в бёльстродской церкви, прямо напротив памятника Гэртли Бёльстрода, сражавшегося и умершего в царствование королевы Елизаветы, дал безмолвную клятву, как джентльмен и христианин, что он теперь не будет иметь никаких добровольных сношений с Авророй Флойд. Если бы не эта клятва, он поддался бы стремлению своего сердца и своей любви и полетел бы в Фельден, бросился слепо и без всяких расспросов к ногам этой больной женщины.