К концу января слуги в Меллишском парке приготовлялись к приему мистера Джона и его молодой жены, приготовлялись с любовью, потому что им было приятно, что у господина их будет существо, которое будет удерживать его дома.
Архитекторам и обойщикам было много дела в короткие зимние дни: они приготовляли амфиладу комнат для мистрисс Меллиш в западном или, как он назывался в готическом флигеле дома; комнаты сияли золотом и розами, как средневековая капелла. Если бы Джон мог истратить половину своего состояния на убранство этих комнат, он охотно бы сделал это. Он так гордился своей молодой женой, что думал, что не сумеет устроить достаточно богатого кивота для своего сокровища.
Дошло до того, что дом, в котором честные провинциальные сквайры и их благоразумные супруги спокойно жили почти три столетия, был почти сызнова перестроен весь, и прежде чем Джон счел его достойным дочери банкира. Конюхи и грумы пожимали плечами, слыша стук инструментов каменщиков и стекольщиков в поправляемых комнатах. Они предполагали, что конюшни останутся теперь в пренебрежении и что мистер Меллиш будет теперь всегда привязан к переднику жены. С удовольствием услышали они, что мистрисс Меллиш любит верховую езду и охоту и, без сомнения, со временем пристрастится и к скачкам, как следует даме в ее положении и с ее богатством.
Колокола в деревенской церкви трезвонили громко и весело, когда карета четверней, встретившая Джона и жену его в Донкэстере, въехала в ворота Меллишского парка и остановилась у парадной двери. Громко приветствовали Аврору голоса чистосердечных йоркширцев, когда она вышла из кареты и прошла в старую дубовую переднюю, украшенную зеленью и девизами с разными дружескими надписями, более замечательными их добрым значением, чем орфографией.
Слуги были восхищены выбором своего господина. Аврора была так блистательно прекрасна, что простодушные создания принимали ее красоту, как мы принимаем солнечный свет, и чувствовали теплоту от этой лучезарной красоты, в такой мере, что и классическое совершенство не могло внушить этого в более значительной степени.
Они не могли не восхищаться блестящими глазами Авроры, ее белыми зубами, сиявшими между полных пунцовых губ, ее ярким румянцем, густою короною глянцевитых волос. Красота ее принадлежала к тому роскошному и великолепному роду красоты, который всегда производит эффект на толпу, а очарование ее обращения почти походило на волшебство по своему могуществу над простыми людьми.
Я теряюсь в усилиях описать женственное упоение, и чудное очарование, производимое этой черноглазой сиреной. Верно, тайна ее могущества заключалась в жизненности ее натуры, посредством которой она носила с собою, как атмосферу, жизнь и одушевление, так что скучные люди становились веселы от ее заразительного присутствия, или может быть, истинное очарование ее обращения заключалось в этой детской бессознательности, в ее собственной личности, бессознательности, которая делала ее впечатлительной и симпатичной, способной живо чувствовать горести других, хотя характер у ней был необыкновенно веселый.
Когда новобрачные приехали, мистрисс Уалтер Поуэлль была перемещена из Фельдена в Меллишский парк. Йоркширская ключница должна была передать исполнительную власть вдове прапорщика, которая должна была избавлять Аврору от всех хлопот.
— Сохрани Бог твоих, Джон, друзей, есть обед, заказанный мною, — сказала мистрисс Меллиш, откровенно признаваясь в своем поведении; — я также рада, что нам не придется выгонять бедняжку. Эти длинные столбцы объявлений в «Times» нагоняют на меня дурноту, когда я подумаю, что гувернантка должна встречать в свете. Я не могу ездить в карете и «быть признательной к моим преимуществам», как выражается мистрисс Александр, когда вспомню о страданиях других. Я чувствую недовольство своей судьбой и думаю, что нехорошо быть богатой и счастливой, видя, как много страдальцев на свете, поэтому я рада, что мы можем дать мистрисс Поуэлль какое-нибудь дело в Меллишском парке.
Вдова прапорщика была рада, остаться на таком спокойном месте; но не была благодарна Авроре за это, не была благодарна ей потому, что ненавидела ее. За что она ненавидела ее? Она ненавидела ее за те благодеяния, которыми пользовалась от нее, или скорей, за то, что Аврора имела возможность оказывать подобные благодеяния. Она ненавидела, как вообще подобные ей, ограниченные и ленивые существа ненавидят откровенных и великодушных людей, ненавидела ее, как завистливые всегда будут ненавидеть счастливых.