Как много в жизни зависит от случая! Если бы не эта внезапная встреча. Тольбот Бёльстрод лег бы в могилу, не зная о любви Люси к нему. Облокотившись о широкий ствол бука, Тольбот Бёльстрод глядел на прелестное личико, вспыхнувшее от его взора, и первый проблеск тайны Люси засиял в его душе. В эту минуту он не думал воспользоваться этим открытием, не думал о том, что скажет после. Его душа была наполнена тою бурей волнения, которая вырвалась у него перед Авророй в диком крике. Ревность, бешенство, сожаление, отчаяние, зависть, любовь и ненависть — все противоречащие чувства, боровшиеся в его душе при виде счастья Авроры, все еще трепетали в его груди, и первые слова, сказанные им, обнаружили мысли, преобладавшие в нем.
— Ваша кузина очень счастлива в своей новой жизни, мисс Флойд, — сказал он.
Люси поглядела на него с удивлением. В первый раз заговорил он с нею об Авроре.
— Да, — отвечала она спокойно, — я думаю, что она счастлива.
Капитан Бёльстрод махнул своей тростью по анемонам и срубил головки трепещущих цветков. Он думал несколько свирепо: «Какой стыд, что эта великолепная Аврора могла быть счастлива с высоким, широкоплечим, веселым Джоном Меллишем!» Он не мог понять странной аномалии, не мог открыть разгадку тайны, не мог понять, что преданная любовь этого дюжего йоркширца была сама по себе так сильна, что могла победить все затруднения.
Мало-помалу он и Люси начали говорить об Авроре, и мисс Флойд рассказала своему собеседнику о том печальном времени в Фельдене, когда отчаивались в жизни наследницы.
Стало быть, Аврора таки истинно его любила; она любила и страдала, и пережила свое огорчение, и забыла Тольбота, и стала счастлива. Вся история была сказана в одной этой фразе. Он сердился на бёльстродскую гордость, которая стала между ним и его счастьем.
Он сказал сочувствующей Люси о своей горести; рассказал ей, что ошибочная гордость разлучила его с Авророй. Люси, по-своему, кротко и невинно усиливалась утешить сильного мужчину в его слабости и этим усилием обнаружила — ах! как просто и прозрачно! — старую тайну, так долго скрывавшуюся от него.
Тольбот Бёльстрод увидел, что он любим и, из признательности, предложил печальную золу, оставшуюся от того огня, который так ярко горел перед жертвенником Авроры. Не призирайте бедную Люси, что она приняла забытого любовника своей кузины со смиренной признательностью, мало того, с безумным восторгом, с радостным страхом и трепетом. Она любила его так много и так долго! Простите ее и пожалейте о ней: она была из тех чистых и невинных созданий, все существо которых сосредоточивается в любви, которым страсть, гнев и гордость неизвестны, которые живут только для любви и любят до самой смерти.
Тольбот Бёльстрод сказал Люси Флойд, что он любил Аврору всею силою своей души, но что теперь битва кончена, и он, пораженный воин, нуждается в утешительнице для своих преклонных лет: захочет ли она, может ли отдать свою руку тому, кто будет стараться исполнить супружескую обязанность и сделать ее счастливою? Счастливой? Люси была бы счастлива, если бы он попросил ее быть его рабой, была бы счастлива, если бы была судомойкой в Бёльстродском замке, лишь бы ей можно было видеть смуглое лицо, любимое ею, видеть хоть два раза в день сквозь тусклые стекла кухонного окна.
Она была самая необщительная из женщин и, кроме румянца, опущенных ресниц и слезы, трепетавшей на этих мягких, каштановых ресницах, ничем не отвечала на предложение капитана, пока, наконец, он взял ее за руку и добился от нее согласия, произнесенного самым тихим шепотом.
Боже великий! Как жаль этих женщин, которые чувствуют так много и обнаруживают так мало! Черноглазые пылкие существа, говорящие вам безбоязненно, что они любят или ненавидят вас — кидаются к вам на шею или грозят вам ножом — они живут своим волнением; а эти кроткие существа любят и не подают знака. Они сидят, как Терпение на монументе, и улыбаются, и никто не прочтет печального значения этой грустной улыбки. Печаль, как червь в цветке, точит их румяные щеки, а сострадательные родственники говорят им, что они страдают от желчи и советуют какое-нибудь домашнее лекарство от их бледности. Их внутренняя жизнь, может быть, трагедия, полная крови и слез, между тем как внешняя жизнь — какая-нибудь скучная и домашняя драма будничной жизни.