— Лучше принеси лампу, Уильям, — сказала мистрисс Поуэлль, — а то вам не видно будет читать письма, — вежливо прибавила она, обращаясь к Коньерсу.
Дело в том, что мистрисс Поуэлль, мучимая тем болезненным любопытством, о котором я говорила, желала знать, от какого рода корреспондентов берейтор с таким нетерпением ждал писем, и послала за лампой для того, чтобы иметь возможность воспользоваться всеми сведениями, какие только могли доставить ей быстрые взгляды украдкой.
Слуга принес яркую лампу, и мистер Коньерс, вовсе не смущаясь от снисходительности мистрисс Поуэлль, придвинул стул к столу и, выпив рюмку хереса, сел читать письмо.
Вдова прапорщика, с шитьем в руках, сидела прямо против него за небольшим круглым столом, так что их разделял только пьедестал лампы.
Джэмс Коньерс взял первое письмо, рассмотрел надпись и печать, сорвал конверт и прочел несколько коротких строк на полулисте почтовой бумаги и засунул письмо в карман жилета. Мистрисс Поуэлль, напрягая зрение до крайности, не видала ничего, кроме нескольких строк, нацарапанных плебейским почерком, и подпись, которая, хотя вверх ногами, показалась ей похожею на «Джонсон».
Во втором конверте был только список закладов; в третьем был грязный лоскуток бумаги с несколькими словами, нацарапанными карандашом; но при виде верхнего конверта из остальных трех, мистер Джэмс Коньерс вздрогнул, как будто его поразил выстрел. Мистрисс Поуэлль отвела глаза от лица берейтора на надпись письма и была удивлена не менее Коньерса. Надпись была сделана почерком Авроры Меллиш.
Почерк был оригинальный; в этом почерке нельзя было ошибиться; это был почерк неизящный, тонкий и женский, а широкий и смелый, с большими росчерками и вверх и вниз, который легко было узнать даже на большем расстоянии, чем то, которое разделяло мистрисс Поуэлль от Коньерса. Сомневаться было нельзя. Мистрисс Меллиш писала к слуге своего мужа и этому человеку был, очевидно, знаком ее почерк, однако он удивился, получив ее письмо.
Он сорвал конверт и быстро прочел содержание два раза, сильно нахмурившись.
Мистрисс Поуэлль вдруг вспомнила, что она оставила какую-то принадлежность своего шитья на шифоньерке за стулом молодого человека и спокойно встала взять ее. Коньерс был так занят письмом, которое он держал в руке, что не приметил бледного лица, на минуту заглянувшего через его плечо, и жадных глаз, бросивших взгляд на написанное на этой странице.
Письмо было написано на первой странице почтового листа, и только несколько слов было перенесено на вторую страницу; эту-то вторую страницу и увидела мистрисс Поуэлль. Слова, написанные наверху страницы, были: «Более всего, не выражайте удивления. — А».
Обыкновенного заключения у письма не было; не было и подписи, кроме подписанной буквы А.
Глава XVII
ПОСЛАННИК БЕРЕЙТОРА
Джэмс Коньерс устроился как дома в Меллишском Парке. Бедный Лэнгли, больной берейтор, который был йоркширец, совсем остолбенел от свободной дерзости своего лондонского преемника. Коньерс казался так красив и щеголеват для своей должности, что конюхи и грумы преклонялись перед ним и ухаживали за ним, как никогда этого не делали с простым Лэнгли, который очень часто бывал принужден подкреплять свои приказания хлыстом.
Красивое лицо Джэмса Коньерса было капиталом, которым этот джентльмен умел торговать. Я с сожалением должна признаться, что этот человек, служивший художником-натурщиком для Аполлона и Антиноя, был эгоист в полном смысле слова; и пока его кормили, одевали, ему было мало нужды, откуда ему достались эта пища и одежда или кто был хозяином дома, приютившим его, и наполнял кошелек, которым он бренчал в своем кармане. Боже меня сохрани писать его биографию! Я только знаю, что он явился из уличной грязи; в самом раннем детстве он научился торговать своей красотой; вырос совершенно без правил. Он был расточителен, ленив, эгоистичен, но имел ту свободную и равнодушную грациозность в обращении, которая кажется поверхностным наблюдателям добродушием.
Он не отошел бы и трех шагов со своей дороги, чтобы оказать услугу своему лучшему другу; но улыбался и показывал свои белые зубы равномерно всем своим знакомым, и слыл чистосердечным, великодушным человеком в силу этой улыбки. Он был искусен в употреблении того позолоченного великодушия, которое так часто слывет за чистое золото. Удар по спине, крепкое пожатие руки часто принимались от него, как соверен от другого человека, и Джэмса Коньерса твердо считали те сомневающиеся джентльмены, с которыми он имел дело, добродушным малым, который не был врагом никому, кроме самого себя.