Он имел тот поверхностный ум, который вообще называется знанием света; знание худшей стороны света и совершенное неведение всего благородного на земле. Он ничего не читал, кроме воскресных газет и календаря скачек, но успел выдать себя за ученого, и его хозяева говорили вообще о нем как о молодом человеке, значительно выше своего звания.
Мистер Коньерс остался совершенно доволен сельским домиком, назначенным ему. Он снисходительно глядел, как помощники конюхов таскали мебель, выбранную для него ключницей из ненужных комнат, и присутствовал при устройстве своих маленьких комнаток, проворно действуя молотком и гвоздями. Он сел за стол и выпил пива с такой очаровательной любезностью, что конюхи были благодарны ему, как будто он угостил их этим напитком.
Нельзя предполагать, чтобы такой щеголь, как мистер Джэмс Коньерс, мог сам делать все. Ему нужен был человек, чтобы чистить его сапоги, делать ему постель, приготовлять кипяток для чая, стряпать обед и содержать в приличном порядке две его маленькие комнатки. Размышляя, кого бы ему взять для этой должности, он вдруг вспомнил о Стиве Гэргрэвизе. Он сидел на подоконнике открытого окна в своей маленькой комнатке, курил сигару и пил пиво, когда эта идея пришла ему в голову. Его так забавляла эта мысль, что он вынул сигару изо рта, чтобы удобнее смеяться.
— У этого человека есть характер, — говорил он, все смеясь. — Я хочу, чтобы он служил мне. Его выгнали отсюда, потому что миледи вздумалось отхлестать его. Нужды нет, я дам ему позволение воротиться, хоть бы только для того, чтобы позабавиться.
Он вышел на большую дорогу через полчаса после того и отправился отыскивать Стива Гэргрэвиза. Ему не трудно было отыскать его, так как все знали Стива, и толпа мальчиков вызвалась призвать его из дома доктора. Через пять минут Стив явился перед Коньерсом, вспотевший и грязный, но бледный, как всегда. Стивен Гэргрэвиз очень охотно согласился оставить свое настоящее занятие и служить берейтору за пять шиллингов в неделю, квартиру и стол; но физиономия его вытянулась, когда он узнал, что мистер Коньерс был в службе у Джона Меллиша и жил на опушке парка.
— Вы боитесь ступить ногою на его землю? — сказал Коньерс, смеясь — я даю вам позволение, Стив, и мне хотелось бы видеть, какой мужчина или какая женщина в доме пойдут наперекор моим прихотям. Я даю вам позволение. Вы понимаете?
Стив Гэргрэвиз снял шляпу и сделал вид, как будто он понимает; но было очевидно, что он не понимал, и мистеру Коньерсу долго пришлось убеждать его, что жизнь его будет в безопасности за воротами Меллишского Парка. Но наконец Коньерс убедил его явиться к северным воротам в этот вечер.
Мистер Джэмс Коньерс так старался преодолеть трусливое возражение Стива Гэргрэвиза, как будто он был самым отличным слугою в целом свете. Может быть, в этом особенном предпочтении к Стиву заключалась какая-нибудь более глубокая причина, какая-нибудь мелочная злоба, к которой ключ был скрыт в его груди. Если бы в то время, когда он так трудился уговаривать такого несведущего и грубого человека, малейшая тень близкого будущего упала через его дорогу, наверно он инстинктивно отказался бы уговаривать Стива поступить к себе на службу.
Но Джэмс Коньерс был не суеверен, он даже до того был свободен от этой слабости, что не верил ничему на свете, кроме своих собственных достоинств. Он нанял Стива, чтобы позабавиться, как он выражался, и медленно воротился к воротам парка поджидать возвращения мистера и мистрисс Меллиш, которых ожидали в этот день.
Привратница принесла ему стул и просила его отдохнуть. Он поблагодарил ее с приятной улыбкой и, сев между розами и жимолостью, закурил сигару.
— Я думаю, сэр, что вы найдете северный домик очень скучным, — сказала привратница из открытого окна, где она опять села за свое шитье.
— Ну да, конечно, там не очень весело, — отвечал Коньерс, — но для меня там хорошо. Это место так уединенно, что там можно убить человека; но так как мне терять нечего, то для меня там хорошо.
Он, может быть, сказал бы еще более об этом месте, если бы в эту минуту стук колес на большой дороге не возвестил о возвращении путешественников, и минуты через три коляска въехала в ворота мимо Джэмса Коньерса.
Какую власть ни имел этот человек над Авророй, какой тайною ни владел бы он, безбоязненность ее натуры выказалась теперь, как всегда, потому что она даже не вздрогнула, увидев его. Если он сел тут с намерением посмотреть, какое действие произведет его присутствие, он обманулся в ожидании, потому что, кроме тени холодного презрения, пробежавшей по ее лицу, когда коляска проехала мимо Коньерса, он мог бы подумать, что Аврора совсем его не видела. Она казалась бледна и утомлена; глаза ее как будто сделались больше после ее болезни, но она держала голову так же прямо, как и прежде, и все еще имела тот величественный вид, который составлял одну из ее главных прелестей.