— Я привез сумму, которую вы потребовали по телеграфу, сэр, — сказал клерк.
— Очень хорошо, мистер Мартин, — отвечал банкир, — вот вам моя расписка. Билеты?..
— Двадцать по пятидесяти, двадцать пять по двадцати, пятьдесят по десяти, — сказал клерк скороговоркой.
Мистер Флойд взял пачку и пересчитал билеты с быстротой своей профессии, еще не забытой им.
— Совершенно так, — сказал он и позвонил в колокольчик, на который тотчас явился щегольский лакей. — Подайте завтракать этому джентльмену. Вы найдете мадеру очень хорошей, — прибавил он ласково, обернувшись к краснеющему клерку, — теперь это вино становится уже редкостью; а в то время, когда вы доживете до моих лет, мистер Мартин, вы уж вряд достанете рюмку, которую я предлагаю вам сегодня. Прощайте.
Мистер Джордж Мартин нервно схватил свою шляпу с пустого стула, на который положил ее, смахнул локтем кучу бумаг, поклонился, покраснел и вышел из комнаты за щегольским лакеем, который питал глубокое презрение к молодым людям из конторы.
— Вот тебе деньги, душа моя, — сказал мистер Флойд, — хотя и опять протестую…
— Нет, нет, папа, ни слова! — перебила Аврора. — Я думала, что все было решено вчера.
Он вздохнул и, сев за свой письменный стол, обмакнул перо в чернила.
— Что вы хотите делать, папа?
— Я только запишу номера билетов.
— К чему это?
— Всегда надо быть аккуратным в делах, — сказал старик, твердо записывая номера билетов, один за одним, на листе бумаги с быстрой точностью.
Аврора с нетерпением ходила взад и вперед по комнате.
— Как мне было трудно достать эти деньги! — воскликнула она. — Если бы я была женою и дочерью двух беднейших людей в целом свете, едва ли с таким трудом достала я эти две тысячи фунтов. И теперь вы держите меня здесь, записывая номера билетов, из которых ни один, вероятно, не будет разменен в Англии.
— Я научился быть аккуратным в делах, когда был очень молод, Аврора, — отвечал мистер Флойд, — и не забыл моих прежних привычек.
Он кончил свое дело, несмотря на нетерпение своей дочери, и подал ей пачку билетов.
— Я сохраню у себя реестр номеров, моя милая, — сказал он, — если я отдам тебе, ты наверное потеряешь.
Он сложил лист бумаги и положил в ящик письменного стола.
— Через двадцать лет, Аврора, — сказал он, — если я проживу так долго, я буду в состоянии показать эту бумагу, если она понадобится.
— Этого никогда не будет, — отвечала Аврора, — мои неприятности теперь кончились. Да, — прибавила она более серьезным тоном. — Я молю Бога, чтобы мои неприятности могли кончиться теперь.
Она обвилась руками вокруг шеи отца и нежно его поцеловала.
— Я должна оставить вас сегодня, — сказала она, — не спрашивайте меня почему — не спрашивайте меня ни о чем! Только любите меня и верьте мне — как мой бедный Джон мне верит — безусловно во всем.
Глава XX
КАПИТАН ПРОДДЕР
Между тем, как мистер и мистрисс Меллиш едут по донкэстерской железной дороге, другой поезд из Ливерпуля в Лондон везет кучу пассажиров.
Между этими пассажирами был широкоплечий человек, который привлекал на себя значительное внимание дорогою и был предметом некоторого интереса для его спутников и служащих на железной дороге на двух или трех станциях, где останавливались поезда.
Это был человек лет пятидесяти, но очень моложавый; между его густыми, иссиня-черными волосами проглядывало едва несколько сединок. Цвет лица его, смуглый по природе, до того потемнел от южного солнца, тропических жарких ветров и других маленьких неудобств, сопровождавших странническую жизнь, что его часто принимали за обитателя одной из тех стран, где цвет лица туземцев колеблется между красноватым, желтоватым и коричневым цветом. Но он пользовался первым случаем, чтобы поправить эту ошибку и выразить свое искреннее презрение и отвращение ко всем чужестранцам, которое так свойственно британцу.
Теперь не пробыл он и полчаса в обществе своих спутников, как уж объявил им, что он уроженец Ливерпуля и капитан купеческого корабля; что он очень рано убежал от своего отца и с тех пор таскался по разным частям земного шара; что звали его Сэмюэль Проддер, и что отец его был, так же как и он, капитаном купеческого корабля; он жевал так много табаку и пил так много рому из карманной бутылки в промежутках разговора, что первоклассный вагон, в котором он сидел, был весь пропитан этим запахом. Но он был такой чистосердечный, простодушный человек, так весело подмигивал своими черными глазами, что пассажиры (за исключением одной брюзгливой старухи) обращались с ним очень добродушно и терпеливо слушали разговор его.