В ретроспективе мне ясно видно, как далеко простиралось мое понимание вопроса – и как далеко мне еще надо было идти. Я пришла к пониманию, что для контроля инфляции денежная масса была центральным моментом при любой политике. Но я не видела ни того, что это делало любой род политики доходов неуместным, ни что кредитно-денежная политика сама была методом, с помощью которого нужно было управлять спросом.
К тому моменту (1968) смещенное к левым взглядам единодушие по экономической политике было нетрудоспособным и продолжало быть таковым. Но новый либеральный консенсус по моральным и социальным проблемам таковым не был. То есть люди на влиятельных постах в правительстве, СМИ и университетах сумели навязать либеральные столичные взгляды обществу, которое все еще придерживалось в значительной степени консервативной морали. 1960-е застали Британию в начале того, что стало почти полным разделением между традиционными христианскими ценностями и властью государства. Некоторые политики рассматривали это как логичную программу. Но для подавляющего большинства, включая меня, это был вопрос реформ, необходимых, чтобы справиться со специфическими проблемами, в некоторых случаях жестокими и несправедливыми.
Так что в 1966 году я проголосовала за законопроект Лео Эбса, отменяющий уголовную ответственность за гомосексуальное поведение наедине при обоюдном согласии между людьми старше двадцати одного года. В том же году я проголосовала за законопроект Дэвида Стила о легализации абортов в случае, если велик риск того, что ребенок родится физически или умственно неполноценным и если для женщины быть матертью оказывается чрезвычайным перенапряжением. По обоим вопросам на меня сильное влияние оказал мой собственный опыт столкновения с людскими страданиями. Например, когда я была адвокатом, меня взволновало унижение, которому подвергся на скамье подсудимых мужчина, обладавший солидной репутацией, когда были обнаружены его гомосексуальные связи.
С другой стороны, некоторые аспекты либеральной программы, как мне казалось, шли слишком далеко. Реформа закона о разводе была таким случаем. Общаясь с избирателями в своем округе, я разговаривала с женщинами, жизнь которых была мучением из-за жестоких мужей и для которых замужество было тюрьмой, из которой они, с моей точки зрения, должны были быть выпущены. В таких ситуациях развод мог быть единственным ответом. Но, превратившись в слишком легкую процедуру, развод подмывал бы прочность тех браков, что просто встретили сложности на своем пути. Если люди смогут легко отказаться от своих обязательств, они, вероятнее всего, будут менее серьезны, изначально принимая на себя эти обязательства. Меня беспокоила судьба супруга, посвятившего себя браку и покинутого. Еще меня сильно беспокоило то, что станет с детьми от первого брака, когда мужчина (женщина) решит завести вторую семью. Так что в 1968 году я была среди меньшинства, проголосовав против законопроекта, облегчающего процедуру развода. Развод становился возможным в случае «неразрешимых противоречий» в браке, в широком смысле. Я также поддержала две поправки, первая из которых делала возможной особую форму брака, который был нерасторжим (за исключением судебного разлучения). Вторая стремилась гарантировать, чтобы в случае любого конфликта интересов между законной женой и детьми от первого брака и гражданской женой и ее детьми первые получали приоритет.
Подобным образом в 1965 году я голосовала против законопроекта Сидни Силвермана об отмене смертной казни за убийство. Как и все другие законопроекты, перечисленные выше, этот прошел в парламенте, но с поправкой Консервативной партии относительно того, что время действия закона истекало к концу июля 1970 года, в случае если парламент не проголосует иначе. В декабре 1969 года я голосовала против того, чтобы закон стал постоянным.
Я верила, что у государства есть не просто право, но обязанность сдерживать и наказывать насильственные преступления и защищать законопослушных граждан. Как ни скупо ее нужно использовать, сила лишать индивидуума свободы и при определенных обстоятельствах самой жизни неотделима от верховной власти государства. У меня никогда не было ни малейшего сомнения, что почти во всех случаях высшая мера наказания может оказать влияние на потенциального убийцу. И смертная казнь оказывает устрашающее воздействие, по крайней мере на тех, кто вовлечен в вооруженные криминальные преступления типа ограбления. По моему мнению, сложность вопроса лежит в возможности осуждения и казни невинного человека, что, несомненно, происходило в небольшом количестве случаев. Этим трагическим случаям, однако, необходимо противопоставить жертв осужденного преступника, который был выпущен на свободу после отбытия срока лишь для того, чтобы быть осужденным за убийство во второй раз, и кто, конечно, совершил многие другие преступления. Я верю, что потенциальная жертва убийства заслуживает высочайшей защиты, которую дает лишь существование смертной казни.