– Мы имеем в виду вовсе не то, что ты, – сказала Розалинда. – Мы не собираемся брать уроки фотографии.
– А что вы собираетесь делать? – обескураженно спросила я.
– Мы будем сниматься в купальных и других костюмах для рекламы.
Я была страшно шокирована и не сочла необходимым это скрывать.
– Вы не будете сниматься для рекламы в купальных костюмах, – заявила я. – Даже слышать об этом не желаю!
– Мама ужасно старомодна, – со вздохом сказала Розалинда. – Множество девушек позируют для рекламы. И между ними существует большая конкуренция.
– А у нас есть несколько знакомых фотографов, – подхватила Сьюзен, – и мы могли бы убедить кого-нибудь из них снять одну из нас на обертку мыла.
Я продолжала настаивать на своем вето, и в итоге, сдавшись, Розалинда сказала, что подумает об уроках фотографии. В конце концов, решила она, можно же и самим фотографировать манекенщиц – и не обязательно в купальных костюмах.
– Пусть это будут настоящие костюмы, застегнутые до самого подбородка, если тебе так нравится, – сказала она.
Итак, в один прекрасный день я отправилась в фотошколу Рейнхардта и то, что я там увидела, так меня заинтересовало, что я записала на курс обучения не их, а себя. Они разразились безудержным смехом.
– Мама попалась вместо нас! – воскликнула Розалинда.
– О, бедная, голубушка, вам будет так тяжело! – подхватила Сьюзен.
И мне действительно было тяжело, я очень уставала! В первый же день, пытаясь снять звездопад, я так набегалась, а потом так вымоталась, проявляя негативы и делая все новые и новые отпечатки, что едва стояла на ногах.
В фотошколе Рейнхардта было много разных отделений, включая и коммерческое. Я выбрала именно его. В то время была мода: чтобы все выглядело как можно менее похожим на себя самое. К примеру, фотограф клал на стол шесть столовых ложек, затем взбирался на стремянку, свешивался с нее вниз головой и таким образом добивался необычного ракурса или получал изображение не в фокусе. Существовала также тенденция помещать изображение не в центре снимка, а где-нибудь в углу или так, чтобы часть объекта уходила за пределы фотографии, даже на портрете могла присутствовать лишь часть лица. Все это были новомодные веяния. Я принесла в фотошколу головку, вырезанную из букового дерева, и экспериментировала, снимая ее через самые разные фильтры – красный, зеленый, желтый, чтобы получить всевозможные эффекты, каких только можно добиться в искусстве фотографии с помощью светофильтров.
Человеком, не разделявшим моего творческого энтузиазма, был бедный Макс. Ему требовались снимки, сделанные в манере, противоположной той, какую я тогда осваивала. Он хотел, чтобы объект выглядел именно таким, каков он есть на самом деле, чтобы было видно как можно больше деталей, чтобы ракурс был точным и так далее.
– Не кажется ли тебе, что само по себе это ожерелье весьма невыразительно? – бывало, вопрошала я.
– Нет, не кажется, – твердо отвечал Макс. – Ты сняла его так, что оно получилось каким-то смазанным и перекрученным.
– Но теперь оно выглядит так привлекательно!
– Мне не нужно, чтобы оно выглядело привлекательно, – отвечал Макс, – мне нужно, чтобы оно выглядело таким, какое оно есть. И ты забыла положить рядом линейку.
– Но она разрушает художественное впечатление! С ней снимок выглядит ужасно!
– Ты должна показать, каков размер объекта, – вразумлял меня Макс. – Это чрезвычайно важно.
– Но можно, по крайней мере, поместить ее внизу, под названием?
– Нет, это будет совсем другое дело. Линейка должна быть отчетливо видна и находиться рядом.
Я вздыхала, понимая, что мои художественные искания мешают делу, и вынуждена была просить своего преподавателя дать мне несколько дополнительных уроков – для овладения мастерством съемки предметов в естественных ракурсах. Ему это удовольствия не доставило, так как он не одобрял поставленной мною задачи, но уроки пошли мне на пользу.
Во всяком случае, я поняла одно: о том, чтобы снять предмет, а потом переснимать его, так как предыдущий снимок не удался, не должно быть и речи. В фотошколе Рейнхардта менее десяти проб никто не делал, каков бы ни был объект, большинство же учащихся предпринимало попыток двадцать. Это страшно выматывало, и, возвращаясь домой, я часто жалела, что ввязалась в это дело. К следующему утру, правда, все проходило.
Однажды Розалинда приезжала к нам в Сирию, и мне показалось, что ей понравилось на раскопках. Макс иногда просил ее делать для него зарисовки. Она исключительно хорошо рисует и прекрасно выполняла задания, но беда Розалинды заключается в том, что она, как и ее чудаковатая мать, постоянно стремится к совершенствованию, поэтому, сделав первый рисунок, она тут же порвала его, сделала еще серию и в конце концов сообщила Максу:
– Они никуда не годятся – я их все порву!
– Не нужно их рвать, – убеждал Макс.
– Все равно порву, – упорствовала Розалинда.
Однажды между ними произошла бурная сцена: Розалинда дрожала от ярости, Макс тоже разозлился не на шутку. Рисунки раскрашенных горшков удалось спасти, и позднее они вошли в книгу Макса о Телль-Браке, но Розалинда никогда не была ими довольна.
Шейх предоставил нам лошадей, и Розалинда совершала верховые прогулки в сопровождении Гилфорда Белла, молодого архитектора, племянника моей австралийской подруги Эйлин Белл. Он был очень славным юношей и делал чудесные карандашные эскизы амулетов, найденных в Браке. Это были симпатичные маленькие фигурки лягушек, львов, баранов, быков. Мягкая манера Гилфорда накладывать тени оказалась самым подходящим для них способом изображения.
В то лето Гилфорд гостил у нас в Торки, и в один прекрасный день мы увидели объявление, что продается дом, который я знала с детства, – Гринвей, стоявший на берегу Дарта, усадьба, которую моя мать считала – и я полностью разделяла ее мнение – самой лучшей из всех, расположенных вдоль реки.
– Пойдем посмотрим, – предложила я. – Мне будет приятно снова побывать там, я не видела Гринвей с тех самых пор, когда мама водила меня туда еще ребенком.