– В чем дело? – спросил папа. – У тебя болит что-нибудь?
– Наверное, она боится ездить верхом, – предположила сестра.
– Ничего подобного, – сказала я. – Я нисколько не боюсь, и у меня ничего не болит.
– Устала, – предположил папа.
– Нет.
– Что же тогда с тобой?
Но я не могла ответить. Конечно же не могла. Гид стоял рядом, не сводя с меня внимательного и озабоченного взгляда. Тогда папа сказал довольно сердито:
– Она еще слишком мала. Нечего было брать ее с собой.
Я зарыдала с удвоенной силой. Я испортила день им обоим, и папе и сестре, но не могла остановиться. Единственное, чего я желала и на что надеялась, это чтобы папа или сестра догадались, в чем дело. Неужели они не видели эту бабочку? Конечно, видели и могли бы сказать: «Может быть, ей не нравится бабочка на шляпе?» Если бы только они сказали это, все бы уладилось. Но я не могла ничего объяснить им. Ужасный день! Я отказалась от обеда, сидела и плакала, а бабочка хлопала крыльями. В конце концов она перестала шевелиться. Тут бы мне почувствовать облегчение. Но к этому времени я пришла уже в такое истерическое состояние, что никак не могла успокоиться.
Мы поехали обратно, сердитый папа, сестра в плохом настроении, гид – по-прежнему любезный, доброжелательный и озадаченный. К счастью, ему не пришло в голову во второй раз облагодетельствовать меня бабочкой. Мы вернулись в расстроенных чувствах и нашли маму в гостиной.
– О боже, – сказала она, – что случилось? Агата ушиблась?
– Не знаю, – сердито ответил папа. – Понятия не имею, что с ней. Наверное, болит что-нибудь. Она непрерывно плачет с самого обеда и ничего не захотела есть.
– В чем дело, Агата? – спросила мама.
Я не ответила. Я только безмолвно смотрела на нее, и слезы продолжали катиться у меня из глаз. Мама задумчиво разглядывала меня несколько минут, а потом спросила:
– Кто посадил ей на шляпу эту бабочку?
Мэдж ответила, что это сделал гид.
– Понятно, – сказала мама. – Тебе это не понравилось, правда? – обратилась она ко мне. – Она была живая, и ты думала, что ей больно?
О, восхитительное чувство облегчения, сладостное облегчение от того, что кто-то понял твои чувства и сказал тебе об этом, так что ты теперь свободен от кабалы долгого молчания! Я бросилась к маме в объятия, обхватила ее за шею и закричала:
– Да, да, да! Она билась. Она билась. А он был такой милый и хотел сделать приятное. И я не могла сказать.
Мама поняла все и ласково похлопала меня по спине. Все происшедшее как-то сразу потеряло свою драматичность.
– Я прекрасно понимаю, что ты чувствовала, – сказала мама. – Я знаю. Но теперь все уже позади, и не будем больше говорить об этом.
Примерно в это время я вдруг поняла, какой неотразимой привлекательностью обладает моя сестра. Она была совершенно прелестна, хорошенькая, пусть и не красавица в строгом смысле этого слова, унаследовавшая от папы живой ум и умение очаровательно вести себя в обществе, – и больше того, сексуально притягательная. Молодые люди не могли устоять и падали перед ней как кегли. Мы с Мари постоянно, словно на бегах, «делали ставки», то бишь заключали пари и «ставили» на разных ее поклонников. Мы обсуждали их шансы.
– Может быть, мистер Палмер? Как ты думаешь, Мари?
– C'est possible. Mais il est trop jeune.
– Да нет же, – возражала я, – ему столько же, сколько Мэдж.
Но Мари уверяла меня в том, что он «beacoup trop jeune».
– По-моему, – говорит Мари, – скорее сэр Амброуз.
Я с жаром протестую:
– Он на сто лет старше Мэдж, Мари.
– Может, и так, – соглашается Мари, – но разница в возрасте способствует устойчивости брака. Хорошо, когда муж старше жены. – Мари добавляет, что сэр Амброуз – прекрасная «партия», честь для любой семьи.
– Вчера, – говорю я, – она воткнула гвоздику в петлицу Бернару.
– Но Мари не признает Бернара, он не «garcon serieux», – утверждает она.
О семье Мари я знаю все досконально. Знаю, например, что их кот может бродить среди бокалов, не задевая их, а потом свернуться клубочком и заснуть прямо на столе. Старшая сестра, Берта, очень серьезная девушка, а младшая, Анжель – всеобщая любимица. Ее братья в результате своих проделок постоянно попадают в беду.
Мари поведала мне даже семейный секрет, заключавшийся в том, что когда-то раньше у них была фамилия Шиж, а не Сиже, как теперь. Хотя я совершенно не понимала – и не понимаю до сих пор, – в чем состоит источник гордости, я горячо соглашалась с Мари и поздравляла ее с принадлежностью к столь знатному роду.
Иногда Мари читала мне французские книги, как это делала мама. Но наступил счастливый день, когда я взяла «Воспоминания осла» и, листая страницы, вдруг поняла, что совершенно спокойно могу читать сама. Поздравления посыпались со всех сторон, но особенно радовалась мама. Наконец-то! После стольких мучений я знаю французский и могу читать! Попадались, конечно, трудные места, и тогда я просила помочь разобраться в них, но в целом успех был налицо.
В конце августа мы оставили Котре и отправились в Париж. Проведенные в Котре летние месяцы вспоминаются мне как едва ли не счастливейшие за всю жизнь. В самом деле, чего еще мог желать ребенок моего возраста? У меня было все. Волнующая новизна. Деревья – вечный спутник и источник радости. (Недаром одного из моих первых воображаемых друзей звали Дерево.) Новая очаровательная подруга, моя дорогая курносая Мари. Экспедиция верхом на осликах. Освоение крутых горных дорог. Веселье в семье. Моя американская подружка Маргерит. Экзотическое ощущение жизни за границей. «Нечто редкое и странное». Как хорошо знает все Шекспир! В то же время это не детали, нанизанные в памяти одна на другую. Это – Котре, городок, долина с маленькой железной дорогой, лесистые склоны и высокие холмы.
Я никогда не возвращалась туда и радуюсь этому. Год или два тому назад мы размышляли, не провести ли в Котре лето. Не задумываясь, я сказала: «Я бы хотела оказаться там снова». И это правда. Но потом мне стало ясно, что я не могу «оказаться там снова». Никто не может вернуться в заповедные места, живущие в памяти. Даже если предположить, что там ничего не изменилось, а это, конечно, невозможно, вы смотрите на все уже другими глазами. То, что было, уже было. «Путей, которыми ходил, мне больше не пройти».