– Я надеюсь, – сказал он новобрачной, – что ты не рассердишься.
– Арчи! Но ведь это же дорожный несессер!
– Да, я не вернул его тогда. Ты ведь не рассердишься, правда?
– Нет, конечно, – рассмеялась я, – я даже очень рада.
Так получилось, что во время путешествия – можно сказать, свадебного – с нами оказался дорожный несессер. У Арчи вырвался вздох облегчения. Он в самом деле боялся, что я рассержусь.
Если день нашей свадьбы ознаменовался чередой боев и серией ссор и споров, то Рождество принесло благословенный покой. Всем хватило времени, чтобы оправиться от неожиданности. Мэдж встретила нас со всей нежностью, забыв, как осуждала меня; мама преодолела свои сердечные недомогания и была счастлива вместе с нами. Надеюсь, что Пег тоже пришла в себя (Арчи заверил меня в этом). Так что мы сполна насладились веселым рождественским праздником.
На следующий день я отправилась с Арчи в Лондон и попрощалась с ним, – он уезжал обратно во Францию. Нам предстояли шесть месяцев разлуки.
Я возвращалась к своей работе в госпитале, где уже вовсю ходили слухи об изменении моего семейного положения.
– Сестр-р-ра! – Скотти что есть силы раскатывал «р» и стучал по задней спинке кровати тростью. – Сестр-р-ра, подойдите сюда сейчас же! – Я подошла. – Что я слышал? Вы вышли замуж?
– Да, – ответила я, – вышла.
– Вы слышали что-нибудь подобное? – обратился Скотти к обитателям всех остальных кроватей. – Сестра Миллер вышла замуж. Как же теперь ваша фамилия, сестра?
– Кристи.
– А, что ж – добрая хорошая шотландская фамилия. Кристи. Сестра Кристи… Слышали, сестра Андерсон? Теперь это сестра Кристи.
– Я слышала, – сказала сестра Андерсон. – Желаю вам счастья, – довольно формально поздравила она меня. – В отделении только и говорят об этом.
– Вам здорово повезло, сестра, – сказал другой раненый. – Вышли замуж за офицера, насколько я понимаю? – Я ответила, что действительно достигла этого головокружительного успеха. – Да, вам здорово повезло. Но не то чтобы я очень уж удивился – вы хорошенькая девушка.
Приходили месяцы. Война зашла в тупик. Раненые поступали к нам главным образом из траншей. Зима выдалась страшно холодная, у меня на руках и ногах выступили цыпки. Беспрерывная стирка не способствовала тому, чтобы избавиться от них. По мере того как шло время, я чувствовала все большую ответственность, и мне нравилась моя работа. Более привычными становились заведенные порядки во взаимоотношениях сестер и врачей. Я знала, кто из хирургов достоин уважения, знала, кто из них в глубине души презирает весь больничный персонал. Мне не приходилось больше вычесывать вшей, снимать впопыхах наложенные повязки; полевые госпитали перевели во Францию. И, несмотря на это, наш госпиталь был по-прежнему переполнен. Выздоровел и выписался наш маленький шотландец, поступивший с переломом ноги. Во время своего путешествия домой он снова упал на вокзальном перроне, но жажда возвращения в родные места, в Шотландию, оказалась столь велика, что он не сказал никому ни слова о том, что снова сломал ногу. Он терпел смертельную боль, но все-таки добрался до пункта своего назначения, где ему пришлось снова лечить перелом.
В дымке воспоминаний вдруг с полной отчетливостью всплывают и оживают отдельные эпизоды. Например, как юная стажерка, ассистировавшая в операционной, осталась убрать там и я должна была помочь ей отнести в печь ампутированную ногу. Немного чересчур. Потом мы отмывали от крови операционный стол. Думаю, она была слишком юной и неопытной, чтобы в одиночестве выполнять такие задания.
Помню сержанта с преисполненным серьезностью лицом, я помогала ему сочинять любовные письма. Он не умел ни читать, ни писать и весьма приблизительно сообщил мне, что ему хотелось бы поведать.
– Так будет прекрасно, сестра, – одобрил он то, что я сочинила. – Вы не можете написать три таких?
– Три? – переспросила я.
– Ага, – сказал он. – Одно – Нелли, другое – Джесси, а третье – Маргарет.
– Вам не кажется, что лучше бы написать их немножко по-разному?
Он подумал немного.
– Нет. Все главное я написал.
Каждое письмо поэтому начиналась одинаково: «Надеюсь, письмо застанет Вас в добром здравии, в каком и я пребываю, только посвежее и порозовее». И кончалось: «Твой до гробовой доски».
– А вы не думаете, что они узнают одна от другой? – спросила я с некоторым любопытством.
– Не-а, не думаю, – ответил он. – Они ведь живут в разных городах и не знают друг друга.
Я спросила его, не собирается ли он жениться на одной из них.
– И да и нет. Нелли, она хорошенькая, приятно посмотреть. Но Джесси более серьезная, и она уважает меня, думает, что я большой человек.
– А Маргарет?
– Маргарет? Маргарет… она меня так смешит, очень уж она веселая. В общем, посмотрим.
Потом я часто задавала себе вопрос, женился ли он на какой-нибудь из этих трех девушек или нашел четвертую, которая соединяла в себе красоту, серьезность и веселость.
Дома все более или менее шло по-прежнему. На смену Джейн пришла Люси, всегда говорившая о предшественнице с большим уважением и называвшая ее не иначе как миссис Роу:
– Надеюсь, я смогу заменить миссис Роу. Работать после нее так ответственно.
Самой большой мечтой Люси было после окончания войны поступить в кухарки к нам с Арчи.
Однажды она подошла к маме и, явно нервничая, сказала:
– Мэм, я надеюсь, вы не рассердитесь, но я действительно должна оставить вас и поступить в Женские вспомогательные части. Вы ведь не осудите меня?
– Что ж, Люси, – ответила мама, – я думаю, вы совершенно правы. Вы молодая, сильная девушка: как раз то, что нужно.
Так ушла, обливаясь слезами, Люси, надеясь, что мы сможем обойтись без нее, и в ужасе от того, что подумала бы об этом миссис Роу.
Вскоре уволилась и старшая горничная, прекрасная Эмма. Она выходила замуж. На их место пришли две служанки в летах, у которых тяготы военного времени вызывали недоверие и глубокое возмущение.