Мой отец отвечал, что я поступала хорошо, и что мне следует продолжать вести себя, так как мне велит Бог. После этого он никогда больше не говорил со мной об этом. Но они постоянно высказывались против моего отца, против моих родственников и всех тех, кого я более всего ценила. Я принимала все это еще острее, чем, если бы это говорилось против меня самой. Я не могла сдержаться, чтобы не защитить их, и это было ошибкой с моей стороны. Все сказанное мной служило только к их большему раздражению. Если кому–либо случалось пожаловаться на моего отца или на кого–то из родственников, то их всегда считали правыми. Если же кто–то, кто раньше не пользовался их расположением, высказывался против отца, то теперь он становился оправданным. Если кто–то проявлял ко мне дружеские чувства, таких людей не приветствовали. Одной родственнице, навещающей меня, которую я очень любила за ее набожность, они открыто намекали убираться прочь. Они обращались с ней так, что вынудили ее уйти. Это причиняло мне немалые терзания. Когда приходил какой–нибудь значительный человек, они старались осудить меня, даже при людях незнакомых со мной, которых это нимало удивляло. Но когда они видели меня, им становилось меня жаль.
Для меня было неважно, что именно было сказано против меня, любовь не позволяла мне искать себе оправдания. Я не рассказывала своему мужу, как свекровь или девушка–служанка поступали со мной, за исключением первого года, когда сила Божия, побуждающая к страданию, еще недостаточно коснулась меня. Моя свекровь и мой муж часто ссорились. Тогда я была в выигрышном положении, так как они жаловались мне друг на друга. Но я никогда не рассказывала кому–то из них, что сказал о нем другой. И хоть это могло бы послужить к моей пользе, дабы, рассуждая с человеческой точки зрения, обрести преимущество, я никогда не пользовалась этим, чтобы пожаловаться. Даже наоборот, я не успокаивалась, пока мне не удавалось их помирить. Я старалась говорить много положительных вещей одному о другом, что снова делало их друзьями. Я знала из опыта, что их примирение дорого мне обойдется. Стоило лишь им примириться, как они вскоре объединялись против меня.
Я же была настолько вовлечена в свою внутреннюю жизнь, что часто забывала о том, что происходит вокруг меня, даже если это было важным.
Мой муж был вспыльчивым человеком, и недостаток внимания часто раздражал его. Я прогуливалась посаду, ничего не замечая вокруг. Когда мой муж, который не мог туда ходить, расспрашивал меня о саде, я не знала что сказать, и это ею непременно злило. Я ходила туда с тем, чтобы все рассмотреть и затем рассказать ему и все же, находясь там, даже и не думала смотреть на то, что окружало меня. Я ходила туда по десять раз в день, чтобы посмотреть и рассказать ему, и, однако, забывала об этом. Но когда я не забывала рассмотреть, я была очень довольна этим. Однако случалось так, что тогда меня не спрашивали ни о чем. Все мои испытания казались бы мне очень незначительными, если бы я имела свободу молиться, бывать в уединении, чтобы отвечать на ту ощущаемую мною внутреннюю привязанность. Но я вынуждена была продолжать быть рядом с ними, проявляя непостижимое послушание. Мой муж смотрел на свои часы, если мне все–таки позволяли помолиться, чтобы проследить, не молюсь ли я более получаса. Если я превышала лимит времени, он начинал очень беспокоиться. Иногда я говорила: «Дай мне один час, чтобы развлечься и распорядиться собой по своему усмотрению». И хотя он отпускал меня для других развлечений, однако, не отпускал для молитвы. Я должна исповедаться, что такая неопытность приводила меня ко многим проблемам. Это часто служило основанием, чтобы терпеть то, к чему они меня принуждали. Ибо разве не следовало бы мне смотреть на свое невольное пленение, как на результат воли Божией, чтобы примириться с Ним и считать Его единственным предметом моих желаний и молитв? Но я часто снова впадала в беспокойство, желая выделить время для молитвы, чего не одобрял мой муж. Эти ошибки были частыми особенно вначале. Со временем я уже молилась Богу по Его собственному сигналу, в храме своего сердца, и уже больше не выходила в общество.