Мне казалось, что за эти несколько лет мой разум настолько отделился и отрешился от тела, что все мои действия совершались как будто не мною самой. Если я ела, или подкреплялась, то это совершалось в таком отсутствующем состоянии или разделении, что я удивлялась полному умерщвлению остроты ощущений во всех естественных функциях моего организма.
Глава 19
Я получила разрешение поехать в Париж для лечения глаза. Но это в большей степени было необходимо для встречи с господином Берто, человеком глубокого жизненного опыта, которого в недавнее время Матушка Гранже мне рекомендовала как наставника. Я поехала спросить благословения у моего отца, который окружил меня особенной нежностью, не догадываясь тогда, что это будет последним нашим прощанием.
В то время Париж уже не был местом, которого нужно было опасаться как в прошлом. Толпы людей еще более способствовали моему погружению в глубокие воспоминания, а уличный шум только усиливал мою внутреннюю молитву. Я повидалась с господином Берто, который не смог оказать мне помощь, на которую я надеялась, тогда я не имела сил объяснить свое состояние. Хоть я охотно желала не скрыть от него ничего, однако Бог держал меня так близко к Себе, что я вообще с большим трудом могла что–либо сказать. Как только я с ним заговорила, все вдруг вылетело из моего разума, так что я не могла вспомнить ничего, кроме нескольких своих проступков. Так как я виделась с ним очень редко, у меня почти ничего не оставалось в воспоминаниях, и поскольку я никогда не читала ни о каком случае подобном моему, то я и не знала, как мне объяснить свое состояние. Кроме того, я не хотела рассказывать ничего кроме всего греховного, что во мне было. Поэтому господин Берто до самой своей смерти так и не узнал меня. Но это оказалось очень полезным для меня, так как была удалена всякая поддержка, и я действительно могла умереть для самой себя.
Я отправилась провести эти десять дней от Вознесения до Троицы в аббатстве в четырех лье от Парижа, где аббатиса питала ко мне особенно дружеское отношение. Здесь мое единение с Богом казалось более глубоким и продолжительным, становясь проще, но в то же время, будучи более близким и интимным. Однажды я внезапно проснулась в четыре часа утра с сильной уверенностью в моем разуме, что мой отец мертв. Но в то же самое время моя душа находилась в состоянии великого удовлетворения, хоть моя любовь к отцу добавляла печаль к этому ощущению, а в моем теле я испытывала слабость. Находясь под ежедневными ударами и неприятностями, которые обрушивались на меня, моя воля была настолько подчинена Твоей, о мой Бог, что она, казалось, пребывала в абсолютном единении с ней. В самом деле, во мне как будто не осталось ничего, кроме Твоей воли. Моя же воля исчезла, и не было белее никаких желаний, наклонностей или стремлений, кроме как к какому–то одному предмету, более всего угодному Тебе, чем бы он ни был. Если я и имела какую–то волю, то она всегда была соединена с Твоей. В тех странных состояниях, через которые я должна была проходить, обе воли были одним целым. И все же как дорого мне стоило полностью лишиться ее. Как много есть душ, считающих, что они уже лишены своей собственной воли, в то время как они еще так далеки от этого! Если бы они столкнулись с серьезными испытаниями, то непременно обнаружили бы, что их воля продолжает существовать. Есть ли человек, который не желал бы чего–либо для себя лично, в том, что касается интересов, богатства, чести, удовольствия, комфорта или свободы? Тот, кто считает свой разум освобожденным от всех этих вещей, только потому, что он ими обладает, вскоре может ощутить силу своей привязанности к ним, случись ему их лишиться. Если бы в целом веке нашлись хотя бы три человека, чувства которых мертвы ко всему, так чтобы они полностью без исключения отказались от всякой заботы Провидения, то они бы прослыли исполненными чудес благодати.