Но что же мне сказать на это? Она умерла по велению Того, Кому это было угодно, по одному Ему ведомым причинам, дабы лишить меня всего. Теперь у меня оставался лишь сын, приносящий мне огорчение. Он заболел, чуть ли не до смерти, но был восстановлен по молитве матушки Гранже, которая была теперь единственным моим утешением после Бога. По своему ребенку я горевала не более чем по своему отцу. Я только и могла сказать: «Ты, Господь, дал мне ее, и Тебе было угодно забрать ее, ибо она была Твоей». Что касается моего отца, то его добродетель была так повсеместно известна, что мне лучше хранить молчание, нежели приступать к этой теме. Его умение полагаться только на Бога, его вера и терпение были изумительны. Оба они умерли в июле 1672 года. С тех пор трудности не щадили меня, и хоть до сих пор я имела их в изобилии, однако они были лишь тенью тех больших испытаний, которые я отныне была обязана пройти. В этом духовном супружестве я желала иметь своим приданым только несение креста, бичевания, гонения, бесчестья, беззаконие и полное отсутствие моего «я», которые по великой благости Ему было угодно предназначить и даровать мне. Как я увидела позже, это послужило достижению разумных целей.
Однажды, когда я находилась в состоянии великой печали по причине удвоения как внешних, так и внутренних испытаний, я пошла в свою комнатку, чтобы дать волю слезам. Мысль о господине Берто пришла мне в голову с таким желанием: «О, если бы он почувствовал, отчего я страдаю!» Хоть он и писал мне, довольно редко, и с большими затруднениями, но в тот же день он прислал мне письмо о крестных муках. Это было самое прекрасное и утешительное из всего того, что он когда–либо писал мне на эту тему. Иногда мой дух был настолько подавлен постоянными испытаниями, которые едва оставляли мне время для передышки, что, оставшись одна, я повсюду глазами искала что–нибудь, что было бы мне облегчением. Любое слово, вздох, какой–нибудь пустяк, или даже осознание того, что кто–то сочувствует моему горю, уже было для меня утешением. Мне не было даровано даже взирать на Небеса, высказывая какую–нибудь жалобу. Любовь в то время держала меня так близко, что скорее желала этому несчастному творению погибнуть, нежели дать ему какую–нибудь поддержку или ободрение. О мой драгоценный Господь! Все же Ты дал моей душе победоносную поддержку, которая помогла мне триумфально пройти через все слабости моей природы, удержать Твой нож, чтобы принести ее в жертву всю, без остатка. И, тем не менее, эта природа столь порочная, исполненная всяких хитростей для сохранения своего существования, наконец, нашла способ питаться своим собственным отчаянием, своей верностью, пребывая под этим тяжким и постоянным бременем. Я старалась скрыть ту важность, которую я придавала всему этому. Но Твои глаза были слишком зоркими, чтобы не различить такой тонкости. Вот почему, мой Пастырь, Ты изменил свое отношение. Ты иногда успокаивал меня Своим посохом и Своим жезлом, го есть, Твоим отношением как любящим, так и жертвенным. Но все это лишь для того, чтобы довести мое состояние до крайней черты, как я и покажу это позже.
Глава 20