Как только мы приехали в Турин, Епископ Женевы написал направленное против нас письмо. Поскольку он не мог нас преследовать иным способом, то делал это с помощью писем. Отец ля Комб направился в Версаль, а я оставалась в Турине с Маркизой Прюне. Но какие крестные испытания обрушивались на мою собственную семью со стороны Епископа Женевы, Варнавитов и большого числа людей со стороны! После смерти моей свекрови мой сын приехал ко мне, что еще больше увеличило мои неприятности. Затем мы услышали все его рассказы о продажах всего движимого имущества, лучших слуг и подписании документов без согласования этого со мной. Оказалось, что я была абсолютно им не нужна. Мое возвращение расценили нецелесообразным, принимая во внимание суровость времени года. Маркиза Прюне, которая поначалу с такой теплотой ко мне относилась, видя мои великие испытания и бесчестие, стала ко мне холодна. Моя детская непосредственность, в которой держал меня Бог, казалась ей глупостью. Ибо когда речь шла о помощи кому–либо или каком–нибудь требовании Бога ко мне, вместе со слабостью ребенка Он давал мне очевидные качества силы свыше. В течение всего времени моего пребывания здесь ее сердце было совершенно закрыто для меня. Однако наш Господь дал мне предсказать события, которые должны были произойти с ней, с ее дочерью и с благочестивым священником, жившим в ее доме.
Они действительно исполнялись со времени моего предсказания. В конце концов, она стала питать ко мне более дружеские чувства, видя, что Христос действительно живет во мне. Именно сила самолюбия и страх перед гонениями закрывали ее сердце. Более того, она считала свое духовное состояние намного более сильным, нежели оно было в реальности, так как ей не пришлось пройти через испытания. Но вскоре она на своем собственном опыте убедилась, что я говорила ей правду. По семейным обстоятельствам ей пришлось оставить Турин и переехать в свое собственное поместье. Она упрашивала меня поехать вместе с ней, но образование моей дочери не позволяло мне сделать этого. Оставаться в Турине без нее казалось неразумным, так как, живя в этом месте очень уединенно, я не завела себе никаких знакомств. Я не знала, куда мне идти дальше. Епископ Версаля, где находился Отец ля Комб, весьма любезно написал мне, всерьез упрашивая меня приехать, обещая мне свою защиту и убеждая меня в своем уважении, добавив: «Я буду относиться к вам как к своей сестре и непременно желаю видеть вас здесь». Ему написала обо мне его родная сестра, которая была одной из моих лучших подруг, а также один его знакомый джентльмен из Франции. Но вопрос чести удерживал меня от поездки. Я бы не допустила, чтобы все говорили о моем следовании за Отцом ля Комбом, и что я приехала в Турин лишь только для того, чтобы затем отправиться в Версаль. Его репутацию нужно было хранить, и это была одна из причин его возражения против моей поездки, как бы Епископ на этом не настаивал. Если бы мы считали это волей Божьей, мы бы оба закрыли глаза на подобные рассуждения. Бог держал нас обоих в зависимости от Его повелений, не давая нам знать о них заранее, но божественное действие Его провидения определяло ход дела.
Это очень помогло Отцу ля Комбу, который долгое время полагался на свои убеждения, но теперь должен был умереть как для них, так и для самого себя. Бог посредством Своей благости забрал их все у него, чтобы он смог умереть без остатка. В течение всего моего пребывания в Турине, наш Господь даровал мне много великих благостей. Каждый день я преображалась в Нем, мое познание о состоянии душ постоянно возрастало, и я никогда ни в чем не ошибалась и не обманывалась, хотя некоторые и старались убедить меня в обратном. Я даже пыталась заставить себя мыслить по–другому, но это причиняло мне немалые страдания. Когда я рассказывала или писала Отцу ля Комбу о состоянии некоторых душ, которые казались ему более совершенными и зрелыми, нежели я предполагала о них, он приписывал это моей гордости. Он гневался на меня и ощущал предубеждение против моих взглядов. Я же не испытывала беспокойства по поводу его заниженного обо мне мнения, ибо я не заботилась о том уважает он меня или нет. Он не мог совместить мою готовность к послушанию в большинстве вопросов с моей сверхъестественной твердостью, которую он в некоторых случаях считал даже преступной. Он допускал недоверие по поводу благодати, пребывающей во мне, ибо еще не был достаточно утвержден на своем пути и не осознавал должным образом, что от меня не зависело быть тем или иным человеком. Если бы это было в моей власти, я бы подстроила свои взгляды к его словам, дабы уберечь себя от испытаний, которых мне стоило мое упорство. Или же, по меньшей мере, я бы искусно скрывала свои истинные чувства. Но мне было не под силу ни то, ни другое. Даже рискуя совершенно погубить себя, я была до такой степени скована, что не могла запретить себе говорить ему об этих вещах, так как наш Господь повелевал мне говорить о них. В этом Он даровал мне нерушимую верность до самого конца.