Казалось, какая-то таинственная сила решила во что бы то ни стало расчистить мне пространство для движения только в одном направлении. Наверно, кому-то я могу показаться большим выдумщиком по части судьбы и оккультных тайн, но я не мог не искать объяснений, почему столько прекрасных идей обращается в ничто. Тем временем мой агент настойчиво возвращался к телевизионному фильму об Иисусе. Ветер удачи 1970 года сменился полным штилем. Надежды на проект с Марией тоже увяли. По каким-то непонятным причинам все шаталось и рушилось. Чудом уцелела пьеса Эдуардо «Суббота, воскресенье, понедельник» в Национальном театре в Лондоне.
С первого дня репетиций я понял, что нельзя воспроизводить настоящую неаполитанскую атмосферу с английскими актерами, не рискуя создать грубую карикатуру. Ларри уже начал пародировать итальянский акцент, симпатичный, но заразный — и вскоре весь театр заговорил, как итальянские мороженщики из Сохо.
Нет, этому карнавалу пора было положить конец. А это означало, что начинать нужно с самого Оливье. Великие актеры, как он, впитывают идеи, перерабатывают их и выносят наружу в словах, жестах и выражениях, которые инстинктивно отождествляют со своим будущим персонажем. Переделывать их бесполезно, но можно многого добиться, идя окольным путем. Игра нелегкая, а Ларри был настоящий старый жулик — благодарил за совет, нахваливал интуицию, выражал признательность за помощь, а потом делал, как хотел. Неопытных режиссеров такие колоссы могут просто раздавить.
Наконец мне удалось освободить спектакль от всякой пародии на неаполитанский акцент. Решающим стал следующий аргумент: актеры ведь не играют Чехова с русским акцентом, а Мольера с французским «р» и носовыми сонорными. К Эдуардо тоже следует проявить уважение, тем более что они будут большими неаполитанцами благодаря характерным жестам и общему облику. А чтобы создать настоящую атмосферу Неаполя, я прибег к оригинальному способу: поставил посреди сцены гигантскую кастрюлю, в которой варилось настоящее итальянское рагу. Запах помидоров, лука, чеснока и орегано долетал со сцены до самых дальних уголков «Олд-Вика».
Я был целиком поглощен репетициями в Лондоне, когда узнал, что Анна Маньяни умирает от рака в больнице. Я снова обратился к Биллу Кагану, который так помог мне с тетей Лиде. Он только что женился на Грейс Мирабелла, главном редакторе американского издания журнала «Vogue», и проводил медовый месяц у меня в Позитано. Мне не хотелось его беспокоить, но пришлось попросить позвонить в больницу в Рим, чтобы удостовериться, что для Анны делается все возможное. Он сделал большее: поехал в Рим и лично все проверил, но, увы, надежды не было никакой — неоперабельный рак поджелудочной железы, Анне оставалось совсем немного. Я в последний раз поговорил с ней по телефону.
— Настало время… — начала она, но голос пропал, трубку взял сын и сказал, что ей очень плохо и говорить Анна не в состоянии.
Прервав репетиции, я полетел в Рим на похороны. Она и мертвой выглядела такой, какой я знал ее при жизни, — непобежденная женщина, дерзкий символ Рима.
Я вспомнил, как мы виделись в последний раз несколько месяцев назад. Она позвонила и сказала, что хочет меня повидать и поужинать вдвоем, чтобы никто не мешал спокойно говорить. Но в тот же день, чуть позже, раздался еще один звонок. Мария Каллас, которая тогда впервые выступала как постановщик «Сицилийской вечерни» в туринском Королевском театре, просила совета. Это был ее первый опыт, и она не знала, с какого боку подойти к постановке.
— Понимаешь? — говорила Мария, вздыхая. — Я всегда пела на авансцене. А что вы, режиссеры, придумывали у меня за спиной, мне и видно не было. Теперь мне предстоит это выяснить, и я не стесняюсь просить помощи.
Я предложил ей вместе поужинать и, только повесив трубку, вспомнил об Анне. Предстоял чудовищный вечерок: один посреди двух див, и ни одна не подозревала о приходе другой. Я помолился всем святым и приготовился к худшему. Первой появилась Анна, в отвратительном настроении, но воспряла духом, увидев, что больше никого нет. Мне пришлось сразу сказать, что вот-вот придет Мария, и она напустилась на меня:
— Ах ты такой-сякой, тебе нельзя доверять, — кричала она. — Тебе надо было привести именно эту выдохшуюся гречанку?