Я думал о мире, который их породил, пытался представить, какой была моя Флоренция в XV и XVI веке, какие люди ее населяли. Не только те, которых по тем или иным причинам мы знаем из истории или по произведениям искусства, но и тысячи других, чьи имена были известны только по метрическим книгам, а может быть, даже и по ним неизвестны. Но ведь они жили, любили, страдали, была же причина, по которой они были посланы на Землю. Я представлял их лица, живые глаза, видел, что все они не похожи друг на друга, потому что от сотворения мира не было ни одного человека, абсолютно похожего на другого.
Так я мечтал с открытыми глазами и воображал себя человеком из того времени, персонажем той волшебной эпохи, когда проросли семена, брошенные в эпоху Возрождения и гуманизма. Это стало моей тайной забавой. Я только тем и занимался, что сочинял всякие истории о том мире, в котором прекрасно мог бы жить.
Эти фантазии все больше укоренялись во мне, становились «настоящей» реальностью, проходившей сквозь мою жизнь и оставлявшей по себе память.
Всякий раз, когда я возвращался в свой воображаемый мир, выяснялось, что он становится все конкретнее: к нему добавлялись детали и подробности, как обычно бывает, когда хочется немного оживить прошлое. В конце концов, какая разница (разве что приходится давать показания в суде) между тем, что реально случилось, и тем, что родилось в твоем воображении? Подумайте сами.
Так постепенно я вошел в мир и в жизнь той скандальной, вздорной, полной жизни, искрометной и энергичной Флоренции. Но главное — творческой, потому что творчество — и плод, и источник воображения.
Флоренция восстала против позолоченных ежовых рукавиц Медичи и изгнала их. Она отправила на костер безумного монаха Джироламо Савонаролу из-за его евангельского фундаментализма и обвинений церкви в искажении учения Христа. Очень странно, что после стольких веков церковь, которая попросила прощения за свою вину перед многими, до сих пор сама не простила (тем более не попросила прощения, что было бы правильнее) этого хоть и безумца, но пророка, который, как многие другие, умел «бдеть, когда другие спят». Савонарола предвидел все, что вот-вот должно было произойти с церковью и с папством, бывшим тогда у власти, и что потрясло до основания весь христианский мир.
Флоренция была городом, у которого в 1499 году хватило мужества бросить вызов всему миру и объявить себя «Первой республикой нового времени», это было настоящей провокацией для императоров, Пап, правителей. К сожалению, мечта о демократии не могла рассчитывать на длительное существование, но целых тринадцать лет Флоренции мог завидовать весь мир. Кроме того, это был прецедент, с которым впоследствии пришлось считаться.
В тот краткий период чада Флоренции слетелись под родной кров, как голуби на голубятню. Микеланджело, поработав в Риме для Папы, одним из первых возвратился во Флоренцию, еще и потому, что часто ездил в Каррару за мрамором. Именно в те плодотворные годы он создал «Давида» — настоящее землетрясение, которое ошеломило и воспламенило весь город.
Леонардо да Винчи тоже вернулся из Милана, чтобы открыть новые невиданные горизонты искусства и науки и завершить магический круг живописи «Моной Лизой» и «Мадонной в скалах». Это был расцвет лучших умов, как выразился Вазари. Никколо Макиавелли, владевший искусством политического мышления, опережавшим столетия; ученые и мореплаватели, как Джованни да Вераццано; картографы, среди которых был Америго Веспуччи, чьи карты сделали возможными грандиозные открытия, и весь мир признал за ним право назвать своим именем новый континент…
Это были сказочные годы, которые в буквальном смысле изменили мир. Недаром именно тогда перестали говорить о Средних веках и начали использовать словосочетание «новое время».
Так, постепенно, я представлял историю родного города и видел себя в нем. Я даже придумал себе имя — Марко Фьораванти, придумал семью, родственников и друзей. Город был маленьким, все жители знакомы между собой, великих художников и известных людей легко было встретить на улице. Мое воображение разыгралось. Я явственно слышал голос Микеланджело, хриплый, требовательный, перекрывающий оглушительные звуки молота и скрежет резца по мрамору. Голос Леонардо я тоже слышал. Он любил работать в тишине, под воркование голубей на крыше — «кисть должна касаться холста беззвучно». Непрестанный гул из мастерской Микеланджело, расположенной всего в нескольких шагах, наверно, сильно досаждал ему.