У Ромы я жил два дня, ждал, когда поднимут дивизию по тревоге. После сигнала, а это было ночью. Почему-то, как правило, тревоги объявляли ночью, хотя днём собрать людей и выполнить норматив гораздо сложней. Ночью все в кроватях, а днём кто где, попробуй, организуй сбор.
Рома побежал в полк, а я как враг и иуда, дав радиограмму о подъёме дивизии по тревоге, сел на хвост одной из колонн выходящих в запасный район. Весь день ездил и чертил схемы запасных районов частей дивизии. Благо два района я сделал раньше, изучая местность. Теперь только проставил наименование частей. Это было несложно. Подъезжаешь, представляешься офицером штаба округа. Говоришь, что заблудился и ищешь такую-то часть, я называл Ромкин полк. Добрый наш, словоохотливый солдатик, говорил, что я ошибся и попал в войсковую часть N... . Один раз я думал, что меня задержат. К машине, видя чужие номера, подошёл офицер и спросил, кто мы и откуда. Когда я ответил, что со штаба округа, а ведь это проверяющие, он вежливо поинтересовался, ужинали мы или нет. Я его поблагодарил, за беспокойство и мы расстались.
Сделав работу, я стал возвращаться к своей группе, чтоб дать информацию в центр. Было около часа ночи. Начал моросить дождь. Мы ехали по трассе со скоростью около 90 км/час. Водитель проскочил перекрёсток, где нам надо было сворачивать. Я ему сказал, что проскочили. Он жмёт на тормоз и одновременно делает левый поворот. Чувствую, что мы уже летим, нет соприкосновения с землёй. И в голове только одна мысль - командир бригады за машину голову оторвёт.
Машина, сделав пол оборота в воздухе, падает на кабину, а затем переворачивается на колёса, и начинает медленно катиться назад. Кабина смята, передние стёкла выбиты, но фары горят. Я пытаюсь выпрыгнуть головой вперёд через лобовой проём. Водитель хватает меня за брюки и кричит, что этого делать нельзя, так как машина ещё катится. Приказал ему выпрыгивать, так, как не известно, куда она катится.
Выпрыгнув из машины, я первым делом окликнул солдата, который находился в кузове. Фамилию его помню до сих пор, Еремеев. В голове у меня были самые худшие мысли. И вдруг на наше с водителем удивление и радость, мы услышали из кузова: "Что случилось? Почему стоим?". Тут уж раздался наш гомерический хохот, видимо стресс сказался, и радость, что все целы. Мы с водителем держались за животы. Машина разбита в дребезги, а этот засоня спрашивает, что случилось.
Нам повезло, было только две шишки, это когда мы с водителем ударились головами. Как потом мы разобрались, нашему везению способствовало несколько случайностей. Первое то, что, перевернувшись, машина кабиной попала в кучу свежевырытой земли, а не в каменистый грунт, что был вокруг. Второе, и главное, что в ГАЗ-66 между кабиной и кузовом крепится запасное колесо, и кабина, по этой причине, смялась только до этого колеса. Еремеев же во время движения устроился спать прямо на полу кузова. Во время переворота машины его забросило под боковую скамейку, что и позволило ему не вылететь из кузова.
Может быть, были и другие причины, главное мы все были целы. Как я уже сказал, свет у машины горел и даже работал двигатель. Можно было ехать дальше, но в кабину я уже не полез, дверь заклинило. Да и сам водитель полностью не поместился. Ноги у него были на педалях управления, а сам висел на дверке. Так мы проехали оставшиеся 20 км.
Года два, при выполнении машиной левого поворота, у меня замирало сердце.
Задача была выполнена, и надо было возвращаться назад под Алма-Ату. А машина никакая. На утро в соседнем колхозе с помощью автокрана мы несколько вытянули вверх кабину и, поработав киянками, сделали возможным размещение в ней. Затем я приехал к Роману. Рассказав ему всю правду, учения уже закончились, попросил содействия в ремонте машины на базе рембата дивизии.
Рома минут пять бился головой о биллиардный стол, и называл себя последними словами, зато, что забыл о том, что после выпуска я ушёл служить в спецназ, но в ремонте помог. Однако кабина восстановлению не подлежала. Так и ехали мы до самого Ташкента без стёкол, привязывая дверки верёвками.
Когда по прибытию в бригаду Мосолову доложили о происшествии, он сразу сказал, что видимо старший машины был пьян. Однако, узнав, что старшим был я, он эту мысль сразу отбросил, в то время я уже пользовался его доверием и к тому же слыл в бригаде абсолютным трезвенником. Хотя это было совершенно не так. Я просто выполнял его правило: с кем, сколько, когда, и где. Той кружки пива с сержантом мне хватило на всю жизнь.