Мне нельзя опаздывать, потому что я люблю до начала уроков с ребятами поболтать.
Обсудить, что у кого нового.
А вот днем схожу на своей остановке и иду совсем не торопясь. Хоть зимой, хоть летом.
Обычно я придумываю себе занятие на день. Пока иду.
Можно и просто. Глазеть по сторонам. Это я тоже люблю.
Вот такая у меня дорога. В школу.
«Я стоял в дверях тамбура…»
Я стоял в дверях тамбура подмосковной электрички. На часах было двенадцать двадцать. Стрелки остановились на этой цифре. И она врeзалась в память. Сами часы были разбиты.
Я стоял весь в крови. Правый глаз ничего не видел.
Левым я смотрел на пассажиров.
Их было много для такого позднего времени.
Подъезжали к станции, на которой мне надо было выходить.
Пассажиры на меня не смотрели. Это я тоже видел.
Мой старший брат лежал между сиденьями.
Даже не шевелился. Только стонал.
Волосы спутаны от запекшейся крови. Очки лежат рядом. Раздавленные ботинком.
Кнопка милицейского вызова разбита. Разбил ее я несколько секунд назад.
Для этого пришлось практически открутить голову одному молодому человеку. Может быть, зверю.
В воздухе стоял отчетливый запах марихуаны.
На дворе была поздняя осень девяностого года.
Рельеф подошвы нескольких ботинок я тоже запомнил.
В тот момент, когда они стремительно приближались к лицу.
По армии помнил: главное – сгруппироваться. Не дать задеть жизненно важные органы. Голова выдержит.
Но ребро сломано. Очень ноет бок. Даже сейчас. В состоянии болевого шока.
Брату, надеюсь, легче.
Били меня. Сильно били. Хорошо, не успели достать ножи.
Опять армия спасла.
Рывок я сделал. Добрался до кнопки милицейской. Матерясь, отморозки ушли.
Ехали после подработки, а мы разгружали машины с кирпичом. Опаздывали на электричку.
Успели.
Брат в очках и с длинными волосами.
Я только из армии. Немного не в адеквате.
Классика. Подошли два мелких, лет по пятнадцать. Спросили, зачем такие волосы, не обрезать ли их.
А потом просто ударили брата ногой.
Я отреагировал. Быстро.
Убежали.
Через минуту подошли основные. Сильно старше. В трениках.
Обкуренные. Человек семь.
Это меня и спасло.
Все не помещались между сиденьями.
Нос я одному сломал. Точно. Я такие моменты чувствую.
А потом подошвы и кнопка вызова.
Левый глаз смотрел на пассажиров…
«Подъезд стандартной панельной девятиэтажки…»
Подъезд стандартной панельной девятиэтажки.
В меру грязный. Как все подъезды в городке.
Есть лифт. Есть лестница.
Между восьмым и девятым этажом редко кто ходит.
Викин этаж седьмой. Там ее квартира. Квартира ее родителей.
А выше наш с ней подоконник.
Там мы сидим вечерами и разговариваем.
Я старше на один год. Но все мои друзья – из ее класса.
Так получилось. Может быть, потому, что они интереснее. А может быть, потому, что они в ее классе.
Она очень худая. У нее огромные карие глаза. Длинные темные волосы.
Она всегда в потертых джинсах и в рубашках. В клетку. Мальчишеских.
Она выше меня. Совсем немного. Даже когда в кедах.
Я переживаю. Совсем чуть-чуть.
Да нет. Вру. Я переживаю сильно.
Из-за болезни я не вырос ни на сантиметр с восьмого класса.
И уже не вырасту.
Отец гренадерского роста. Старший брат еще больше.
А я ниже Вики. Чуть-чуть, но ниже.
На дискотеках в ботинки засовывал носки, чтоб добавить сантиметр.
Но ноги так болели, что перестал.
На подоконнике мы сидим.
Болтаем. И ногами тоже.
Сегодня последний вечер перед моим отъездом в военное училище.
Я стараюсь шутить.
Она молчит.
Правда, она часто молчит. Болтаю я.
Она смотрит.
Иногда мне кажется, что Вика меня не слушает.
Точнее, мои слова. Она понимает меня до того, как я скажу.
Сегодня она смотрит совсем в глубину. В самые отдаленные мои уголки.
Она меня любит. Очень любит.
Почти так же, как люблю ее я.
Сегодня вообще никто не ходит по лестнице.
Мы одни.
А может быть, я не слышу и не вижу никого.
Я никогда не целовал ее. Боялся. Да и не умею.
А сегодня понял, что умру, если не поцелую.
Сначала я почувствовал ее ресницы.
Они щекотали мои губы. Так здорово, так нежно ресницы щекочут губы.
Подрагивают. Как мое сердце. А может быть, в такт.
Никогда не думал, что кожа на щеках может быть такой мягкой. И пахнуть чистотой.
Что такое запах чистоты, я не смогу объяснить. Но вы наверняка знаете.
И губы.
Шершавые. Потрескавшиеся. Они не отвечали.
Они просто принимали мои.
В свои объятия. В свой медленный танец.