Стрэй не согласна. Она говорит: воображение. Она говорит: фантазия. Она хочет сказать: иллюзия.
Я рассказывал Стрэй про книжку, которую читал когда-то. Она называлась «Девять принцев Амбера». Там было про людей, которые путешествовали между мирами, представляя у себя в голове, место, куда они хотят попасть, и каждый следующий их шаг оказывался уже не в том мире, что прежний, но в мире, отстоящем от прежнего на ничтожную травинку, камушек, деревце. И так далее, как сквозь страницы толстой книги, на каждой из которых был один и тот же текст… только пара слов были уже другими. И если бы ты просто перелистнул страницу этой книги, то не заметил бы разницы, но если бы ты открыл ее вдруг где-нибудь посередине, то вовек не узнал бы тот текст, который бы ты там обнаружил. Ты бы решил, что это какая-то совсем другая история, другая книга. Принцы Амбера без сомнения были навигаторами. Только вот они считали, что миров множество, и ты можешь выскочить из мира, который тебе наскучил, в любой момент, но мир один. И, каждый раз, меняя его своим словом, движением своей руки, своей иллюзией, наконец, ты не оставляешь позади уже никакого прежнего мира, куда бы ты мог вернуться, просто перелистнув несколько страниц назад. И другие навигаторы также непрестанно изменяют этот мир. Поэтому, даже когда ты просто спишь, ты просыпаешься уже не в том мире, в котором заснул.
Стрэй говорит, что это интересная аллегория, но принцы не были навигаторами. Я спрашиваю, а разве не утверждала она сама, что Шопенгауэр писал про навигаторов, возможно, еще задолго до рождения самого первого навигатора? Она считает, что это не одно и то же. Шопенгаур писал про то, чего мы еще не видели, но что само по себе есть даже еще до появления самих навигаторов. А принцы… Они не были навигаторами просто потому, что их самих ведь на самом деле никогда не было, их просто придумал человек, написавший про них книгу. И вот с этим-то я не согласен. Он бы не смог написать книгу про то, чего нет. Если он написал про принцев Амбера, это уже значит, что принцы Амбера существуют. Или когда-то существовали. Но ведь, возражала Стрэй, на свете столько книг, где нет ни принцев Амбера, ни самого Амбера. И что? – спрашиваю я. Ты зовешь меня Энтони, но, когда ты впервые услышала мой голос, ты узнала меня под позывным Фомальгаут. Кроме того, до того, как ты меня встретила, начни ты писать книгу, ты бы писала историю, где меня бы отродясь не было в то время, как на самом деле я-то был, а ты всего лишь ехала по другой дороге, возможно, даже ехала мне на встречу.
Еще я вдруг вспомнил свою недавнюю встречу с клещехвостом и то, насколько чужой и непереводимой на мой язык показалась мне злая мудрость в глубине его черных глаз-бусинок. Хочешь ли ты этого или не хочешь, но приходится признать, что даже если мир и один, внутри себя он содержит еще миры, непонятные, чуждые друг другу.
Стрэй видела блокноты и ручки, которые я купил в том магазине. Мужчина, который уже перестал, завидя нас, хвататься за свою двустволку, очень удивился. Наверное, я был первым человеком на его веку, кто покупал блокноты и ручки. Даже не знаю, сколько лет они у него пылились, кто знает, может быть, он никогда и не заказывал их у своих поставщиков, может быть, они достались ему «по наследству» от предыдущего хозяина этого места, или кто-то приложил их к его заказу, так сказать, «в довесок». Стрэй одобрила мою покупку. «Ты говорил, что книги, написанные от руки – штучные. – вспомнила она. – Ты пишешь штучную книгу». Да, похоже на то. И возможно, раз уж мы решили пока ехать вместе, сказал я ей, она когда-нибудь будет ее штучным читателем. «Если ты будешь писать большую книгу, то нам придется кататься вместе довольно долго», – сказала она, внимательно глядя мне в глаза. Кто знает? Мне показалось тогда, что она хочет услышать, как я заверяю ее, что буду писать роман в нескольких томах, но как я мог это сказать? Сознательно ли она пропустила зыбкое слово «возможно», когда я говорил о своем штучном читателе?
Итак, повторюсь, я пока не знаю, о чем будет эта книга. Думаю, нужно писать только о том, что действительно с тобой случилось. Или еще случится. Или не с тобой. Все это будет правда. Наверное. Если писать честно. Возможно ли это – чтобы до конца честно? Получится ли у меня? Не могу сказать с уверенностью. Сказать так было бы слишком самоуверенно. А если будешь слишком уверен в собственной честности, можешь даже не заметить, как солжешь.