Им придется снова учиться доверять друг другу, они оба очень хорошо понимали это. Если Энтони будет каждую минуту ждать удара в спину, ночью он не сможет сомкнуть глаз. Если Стрэй будет бояться, что в любой момент он может сказать, что разочарован, и снова умчится прочь, их совместное странствие станет для нее зыбкой, пугающей трясиной, где откуда-то со дна к поверхности через пучину темной воды медленно тянутся пузыри тревоги и безнадежности. Энтони знал, что не может дать Стрэй каких-то гарантий или обещаний, да и не клятв ждала она от него – как можно знать наперед, что случится завтра или через месяц? Но при этом, говоря за себя сегодняшнего, говоря о том, что он испытывал сейчас, о том, что в настоящий момент было для него несомненным, он был уверен, что постарается сделать все, чтобы это, то, что между ними, оставалось живым и завтра, и послезавтра и так далее. Глядя на Стрэй, на ее то плотно сжатые, то вдруг улыбающиеся губы, глядя в ее внимательные и внимающие глаза, на то, как она время от времени теребит рукава своей кожанки, он отчего-то полагал, что и она сейчас чувствует нечто подобное.
Они сварили рис на керосиновой печке и разогрели «армейскую» тушенку. Выбирая, что же предложить выпить, Энтони пропал минут на пять и вернулся с бутылкой «Чинзано». Учитывая собранные в схроне запасы, пир здесь можно было устраивать хоть каждый день.
Что-то глухо ударило в дверь гаража. Разговор оборвался, оба застыли с вилками в руках, прислушиваясь. Гостей к ужину, вроде, никто не ждал. Энтони признался, что, сколько он тут не останавливался, ничего подобного не случалось. Думать про тени, которые они видели этой ночью, как-то не хотелось, но выглянуть наружу, не открывая дверь, было невозможно. Звук больше не повторялся, и они вернулись к еде.
Стрэй сказала, что прочитала «Сад расходящихся тропок», первый рассказ в книжке, которую дал ей Энтони. Представляя себе лабиринт сада, она думала про навигации Энтони и про то, как он однажды доказывал ей, что мир один.
Да, он меняет реальность, но не сосуществуют ли все измененные реальности, не вытесняя одна другую, а накладываясь друг на друга? Энтони уперся подбородком в переплетенные пальцы, задумавшись над ее словами, но затем покачал головой и сказал, что смысл рассказа для него в другом: миры сосуществуют, но, сделав выбор, человек отдает предпочтение какому-то одному. В этом, наверное, и заключается смысл ответственности. Ю Цун в рассказе Борхеса стоял на распутье между дружеским чувством к Альберу и необходимостью убить его, чтобы выполнить свою миссию ценой жизни их обоих. Когда он застрелил Альбера, он оставил себе только одну реальность во всем лабиринте. Хотя, помолчав, добавил Энтони, возможно, отголоски из альтернативных вариаций иногда проникают и в наш мир. А если так, спросила Стрэй, подавшись вперед, не есть ли его навигация закрепление этого прорыва – из бесплотного и умозрительного во вполне осязаемый – и не только для него самого, но и для других людей? Не лежит ли сам корень его изменений в способности увидеть то, как могло бы (или как должно было бы) быть то, что есть, и в возможности создать эту альтернативу? Так делают все, так поступила и она, решив изменить свою жизнь, превратив ее из той, что есть, в ту, которой она могла бы быть. Но у Энтони как навигатора эта способность намного сильнее.
А дальше было все как-то странно, рывками, словно едешь поперек колеи, еще одной, еще, и на каждой – какой-то свой маршрут, свой смысл, свой ритм. Прежде, чем он уснул рядом со Стрэй, наконец, забывшейся тревожным неровным сном, перед глазами, словно слайды в линзе проектора, снова и снова проскакивали картинки этой ночи.
Вот Стрэй берет его руку в свою, вот они идут к постели. Идут неторопливо и, казалось бы, практически безразличные к тому, что сейчас должно произойти, но затворы передвинуты, курки взведены, обоймы полны и патроны уже поданы в ствол.
Вот они останавливаются у края кровати, Энтони медленно берет ее лицо в свои ладони и касается губами ее губ. И вдруг все взрывается, одежды сдержанности сброшены, их рты всасываются друг в друга, пальцы бесстыже и неуемно движутся по телам. Вот они снова слышат удар в дверь гаража, но отвечают, лишь коротко качнув головой, кто бы там ни был, дверь металлическая, она выдержит. Ее тело прижимается к его, Энтони кажется, как даже поры на его коже хмелеют от ни с чем не сравнимого запаха кожи Стрэй. Вот она увлекает его за собой, в нетерпеливое объятие простыней, он ложится сверху и снова целует ее, целует ее лицо, ее шею, ее плечи. Его пальцы вцепились в ее короткие черные волосы несколько сильнее, чем она ожидала, и она негромко вскрикивает. Вот она опрокидывает его на спину и готовится сесть сверху, и вот уже она застывает, их нетерпение с беззвучным болезненным воплем рвется наружу, но она кладет руку ему на губы, а другой закрывает свои глаза. Ее тело начинает вздрагивать, но уже не от вожделения, Энтони видит, что она плачет. Она говорит, нет, не так, не так, говорит, что она не хочет, чтобы это было вот так вот, говорит, что хочет доказать ему и себе, что не только за этим она к нему вернулась, не только за этим, это-то все просто невыносимо прекрасно, так прекрасно, что она сейчас даже не видит больше ничего, кроме его тела, но вернулась она к нему не только за этим, он ведь понимает, понимает, да?