А еще есть сюжет, и есть фабула. Фабула – это как события происходят на самом деле, а сюжет – это как они разворачиваются в твоем повествовании. То есть, например, по фабуле ты сначала заряжаешь ружье, а потом из него в кого-то стреляешь. Кажется, что главное – то, что ты кого-то убил, но иногда правильнее, рассказав об убийстве в начале рассказа, затем вернуться к тому моменту, когда ты свое ружье заряжал. Потому что именно в этот момент ты взвешивал за и против, твоя ненависть, твоя обида, жажда справедливости пульсировали в тебе невидимыми язвами, а ты сам все еще мучительно раздумывал над тем, стоит ли это все, например, того, что ты станешь Угрюмым навигатором и все дороги, которые ты проложишь, будут приводить тебя в мрачные и безысходные места.
Это правила, которые для тебя, когда ты пишешь книгу, должны быть не менее важны, чем знания устройства автомобиля, когда ты решил заняться его ремонтом. Да, я читал про все эти премудрости, но когда берешь в руки блокнот и ручку, то чувствуешь, что то, что ты сейчас будешь делать, чем-то очень отличается от того, как ты чинишь машину. Наверное, я никудышный писатель? Возможно, когда-нибудь я перечитаю то, что сейчас пишу, и захочу исправить те места, где сплоховал. Или выброшу все к черту. Но это потом, а пока я буду писать дальше. Сегодня я расскажу о том, как мизантропия может смениться самой настоящей радостью от близости человеческих существ.
Обычно я не слишком-то жалую людей. Может, я таким уродился, а может, то, как складывалась моя жизнь, не оставило мне другого пути. Да, наверное, я, скорее, готов помочь другому человеку, чем просто пройти мимо, но в большинстве случаев я предпочитаю быть сам по себе. Наверное, кто-то назовет это стремлением к свободе. Не знаю. Вероятно, мне просто быстро становится скучно, я не понимаю того, чем так дорожат эти люди. Или не умею ценить. Мне странно, насколько малым они довольствуются, но при этом как жадно они стремятся наполнить себя этими ничтожными вещами и переживаниями. Смогу ли я когда-нибудь угнаться за своей радугой? Не придумал ли я ее просто из чувства неполноценности, из страха собственной уязвимости, из какой-то дьявольской гордыни, чтобы чувствовать, что мой путь отщепенца не только не хуже того, чем живут они, но и на самом деле единственная цель, ради которой стоит жить?
Почему же мы со Стрэй все еще вместе? Должно быть, оттого, что и ей большинство других людей не очень-то симпатичны. Большинство, но не все. Алекс, ее друг-навигатор, очевидно стал для нее одним из исключений, превратившись из простой добычи в кого-то, кто оказался важен ей сам по себе, в своей уникальности.
Возможно, мы всего лишь устали от пустых дорог, от безликих координаторов, от копов, выслеживающих тебя день за днем. Наверное, мертвый город со зловещими тенями на какое-то время придал ценность любой человеческой жизни. Как бы то ни было, когда мы сделали следующую остановку в городке, ненанесенном на карту, у которого даже названия не было, и увидели суровые, но такие живые лица местных жителей, мы были им рады, рады самому факту их существования, рады тому, что они рядом. Нам не нужно было вести с ними бесед – только заказать обед, спросить, можно ли снять на ночь домик или комнатку, и они были немногословны и смотрели настороженно, но отчего-то их однообразные повседневные заботы, их редкие скромные радости показались нам что ни на есть настоящими.
Случайно заплутав, мы натолкнулись на замаскированную теплицу, где выращивались овощи. Скорее всего, где-то рядом была пробита несанкционированная скважина, из которой качалась вода для увлажнения почвы. Судя по всему, вода оказалась неядовитой или же пригодной для очистки от яда, однако мы понимали, что раскрой Государство или Корпорация этот маленький секрет, поселению придет конец. Слишком уж на отшибе стоял городок, чтобы возить сюда синтетическую пищу или гидропонику из ближайшего полиса. Мы поспешили убраться подальше, чтобы никто из местных не обнаружил, что мы знаем то, чего нам знать не стоит.
В этот раз мы оставили Энжи и Люция на стоянке возле домика, который сняли, и сразу же прошли внутрь. Мы предавались любви, лишь слегка задвинув занавески, и дневной свет заливал нас, делая различимыми каждую родинку, каждый волосок на теле. Люди, где-то снаружи, так близко, почему-то не вызывали у нас замешательства, но вселяли в нас какую-то жизнеутверждающую силу, уверенность в том, что вопреки всему есть будущее, как для этой пустыни, так и для тех, кто по ней странствует, и что солнце может не только жечь, но и согревать.