Ускорься, говорит Энтони себе. Вспоминаются слова его деда. Нужно разогнаться так, чтобы никто тебя не догнал.
Бильярдный кий, разлетающийся в щепки, но отправляющий шар по причудливой ломаной траектории – и сладкий, гневный стук дерева о дерево, продолжающийся до тех пор, пока зеленое сукно стола не остается совершенно пустым.
Женская фигура, нанизанная на струны золоченой арфы. Каждое ее движение, каждая судорога, каждая вспышка агонии рождают божественные звуки.
Розовое покрытое панцирем туловище ракообразного с хрустом пробивающего себе дорогу в белом сухом льде Великого океана.
Стрелки часов, словно длинные острые ножи, нарезающие пространство на тонкие длинные полоски, вращающиеся ненормально быстро, отсчитывая дни, словно минуты, и года, словно часы.
Вереница бесчисленных теней в остроконечных шляпах, плетущихся в гору на звук колокола. Колокол бьет все громче, и путники начинают взмывать в небеса, подобно ракетам.
Нож гильотины, со свистом срывающийся вниз и разбивающийся на мельчайшие осколки от удара о шею приговоренного.
Образы множатся, накладываются один на другой, и Энтони уже не может различить в их какофоническом калейдоскопе, где заканчивается его собственное воображение, а где начинается поток мысли другого навигатора. В какой-то момент ему кажется, что к их голосам присоединяется какой-то еще, не похожий ни на один из тех, что ему когда-либо доводилось слышать, вообще не похожий на голос человеческого сознания.
Фаланга закованных в доспехи воинов, марширующая вдоль долины. Безумная конница, в самоубийственном угаре врезающаяся в ощетинившееся копьями войско. Тучи кровавой пыли, затмевающие небо.
Двуликое существо с раззявленной пастью, шарящее своими ручищами в поисках ускользающей добычи.
Огромная корова с бесконечно глубокими глазами, стоящая над миром на одной ноге. Три другие ее ноги подрублены чьей-то безжалостной глефой, из их обрубков на земли и моря сочится красная боль.
Паяц-скоморох в пестром раздвоенном колпаке с бубенцами, исполняющий на потеху безглазым зрителям свой танец святого Вита.
Серп луны, раскачивающийся в небесах и пожинающий звезды, которые опадают сверкающим дождем на дно древней реки.
Табун во сто тысяч лошадей, мчащийся прямиком к обрыву, и жалкая человеческая фигурка, встающая у них на пути и пытающаяся отвратить неизбежное. Но лошади не слушают человека и несутся вперед, их копыта отрываются от края скалы… и продолжают свой бег по вдруг возникшей в воздухе радуге.
Мир вокруг них дрожит, складывается в конверт, сворачивается в рулоны, исходит трещинами, затем снова срастается воедино, распрямляется, вновь дышит полной грудью, на его довольном лице прочерчены другие дороги и новые маршруты.
И тут на сцену выходит тот, о ком ни Энтони, ни тем более Стрэй даже и подумать не могли.
Небо начинает темнеть. Но на нем ни облачка, и это не умиротворяющая мгла опускающейся ночи. Мрак, сгущающийся над дорогой, не имеет с ночью ничего общего – от него разит едким черно-красным запахом гари и приторно-сладким ароматом разлагающейся органики. Слева и справа из земли тянутся длинные дымчатые языки, они поднимаются на несколько метров и судорожно колышутся под нарастающим напором ветра, выкрашенного в цвет скорби.
– Что ты делаешь? – закричала Стрэй.
– Я ничего не делаю, – прокричал в ответ Энтони, вынужденный оборвать свою навигацию.
Краем сознания он почувствовал, что и настойчивый шепот преследующего их навигатора тоже прекратился, вытесненный чем-то совершенно немыслимым и вместе с тем – чудовищным.
– Тогда что это такое? – спросила Стрэй, в ее голосе звенел испуг.
– Чтоб я знал, – пробормотал Энтони.
В голове все сильнее звучала какая-то странная всхлипывающая и то и дело переходящая то на рык, то на вой вибрация. И вместе с ней впереди прямо из дороги взметнулись бледно-желтые, иссеченные черными трещинами ребра какого-то неведомого существа.
Энтони поборол поднимавшийся в нем ужас и стал своей навигацией расчищать им путь. Вместе с тем он начал осознавать, с чем, похоже, им довелось столкнуться. Звук в голове тоже был речью, только речью, где мысли оказались как бы вывернуты наизнанку, болезненно исковерканы тем же самым, что их и порождало.
Они со Стрэй продрались сквозь возникший перед ним частокол гниющих костей, но дымчатые языки вокруг дороги протянулись к самому небу и стали превращаться в огромные смерчи, только крутили они не дорожную грязь, а серый пепел и бесчисленные черные кусочки отчаяния.