Раз-два-три, я начинаю понимать её вместе с болью. Раз-два-три, надо просто дать ей выговориться и не спугнуть. И раз-два-три, если вдруг она захочет... я разрешу ей остаться, хотя моё мнение на этот счет ранее никто и не учитывал.
И пока я грущу, впитав эмпатией ею выговоренное, подушечки этой кошки вдруг оживают, резво проводя линии по моему животу, словно исследуя его.
Вся эта печаль слетает, отшвыривая в меня её протяжное:
— М-м-м, - заставляющее меня снова смеяться.
Ей явно не нравится, что манекен ожил, та шикает и зачем-то продолжает поглаживать, обрекая меня на сорванные выдохи. Несносная...
— Приятненько.
И уже пьяная, очевидно.
Потому добираюсь с ней до холодильника, возвращаюсь обратно и заправляю салат каплей майонеза. С трудом оборачиваюсь, пока она не убирает ручки с моих бедер и впихиваю в её бесспорно красивый рот ложку салата, попросив его прожевывать.
Кошкина поддаётся не сразу, но все же заставляет её кормить, словно у той отсохли лапки. И это... неудобно, мне приходится отстраняться и упираться головой в навесной шкаф, ибо эта пигалица и не думает отстраниться. Зато Джекил ловко сжирает всё, что летит мимо её рта. И кажется, я интерпретирую поговорку, довольствуясь сытой кошкой и довольным псом.
Терплю её выходки до победного, думая, как унять эту необузданную прыть, но та успокаивается только к одиннадцати, так и не вытащив меня на улицу и начав наконец клевать носом, зевая через каждую пережитую мной минуту.
Это будет странное утро, но я сам решаю смотреть, как маленькая, настырная, пьяная и горделивая кошка, в которую я не должен был успеть влюбиться, со всей её пошатывающейся грацией и изяществом скидывает и разбрасывает свою одежду, уходя в сторону моей спальной и этим переступая исчезающую невидимую черту.
------
С наступающим Новым Годом, дорогие читатели ❤
Благодарю, что читаете мои истории, и желаю, пусть всё сложится так, как хочется вам самим.
Лист 20. Не Гав, а мамочки!
Кошкина.
Чертово утро... фыркнув, отшвыриваю какой-то кусок шерстяной вехотки, что пыталась меня облизать. Опять!? Стираю чьи-то слюни тыльной стороной ладони и слышу, как эта тряпка вдруг начинает скулить откуда-то с пола, заставляя меня открывать глаза. Погодите... я сплю ещё?
Приходится проморгаться и посмотреть по сторонам, хотя голова кружится просто ужасненько. И во рту пересохло, так что вообще не факт, что этот скулёж мне сейчас не мерещится.
Почему тут-то? Это комната этого Миши? Судя по огромной кровати, на которой, к счастью, сейчас только я... стоп, почему моя одежда лежит стопочкой в ногах? Надеясь и веря в адекватность произошедшего вчера, заглядываю под одеяло и тут же сглатываю, понимая, чуда, видимо, не случилось...
Падаю больной головой на огромную подушенцию и раскидываю руки в стороны, проклиная весь белый свет в моём лице. Что ночью было-то? И этот где? Сбежал? Трус.
Но тут же вскакиваю взвизгнув! Смотрю вниз, пытаясь найти ту тварь, посмевшую укусить мне палец, и не вижу, кажется, никого. Только какая-то живая плюшевая игрушка пуделиного вида сидит и виляет своим хвостом... стоп, че-го?
И мне почему-то сразу вспомнилась вторая часть Шрэка, потому вырывается скромное:
— Джек?
Пёсья морда высунула язык и встала на лапки... это да? Мы выпили эликсир? И поменялись телами? Я теперь Мэри?
Проверяю одеяло... не, всё моё.
— Ты кто вообще? Ты ... Джек!?
Псинушка-волосинушка вдруг выдала кругаля вокруг своей маленькой елозливой оси и встала на задние лапки, тявкнув тоненько и мерзотненько.
Зато следом за этим цирком раздался тыгыдык и в комнату залетел тот, кого я уж начала поминать. И смотрю я, значит, то на одну собаку, то на вторую и думаю, как это вообще возможно? Откуда эта-то здесь? И где хозяин!? Где он? У меня слишком много вопросов!
А ещё ноет палец, будто ему было мало вчерашнего ожога. Псинка, кстати, продолжает плясать, явно ожидая похвалы и ласки, но тянуть к ней руки - даже не в Апокалипсис. И это её слюни я сочла сном? Боже, что за дурно воспитанные собаки? Обе!