— Ну, и какого ты фотоаппарат взял, если у меня есть? — с обидой в голосе спросил Васильев.
— Скажи, пожалуйста, — вырвалось у меня, — можно подумать, что я об этом знал. У тебя же его, вообще, никогда не было!
— А теперь есть, мне папа подарил!
Решив испытать новинку, я позволил Васильеву вставить плёнку в его фотоаппарат и тут же отобрал его у него.
— Когда будем есть фаршированную курицу? — послышался недовольный голос Чеченева.
— Ой, Андрюха, — развязано произнесла Лариса, — сейчас такая жара, есть совсем не хочется. Давай завтра.
— Сними меня, — резко потребовал я, протягивая фотоаппарат Чеченеву.
Послышались первые щелчки…
На следующее утро в половине седьмого я бегал по вагону с криками: «Саратов! Саратов!».
Из последнего купе, ничего не понимая, высунулась голова Марата.
— Рыжий, ты чего всех будишь? Иди спать.
— Саратов! Саратов! — продолжал я.
— Какой ещё в жопу Саратов?
— Ну, Саратов, город такой! Пошли фотографироваться!
Я вбежал в наше купе, схватил Чеченева, который имел неосторожность шевельнуться, благодаря чему я понял, что он не спит, и потащил его за собой. Тот вроде бы не сопротивлялся.
Прохладным саратовским утром из вагона выползли четыре заспанные зевающие рожи — к нам присоединились Марат, который уже больше не смог заснуть и Лёша.
— Ну, и что теперь? — сурово спросил меня Марат.
— Встанем около вагона! — решил я.
Внезапно откуда-то подкатила электричка, и толпа саратовских аборигенов с баулами и тележками прошлёпали мимо нас, отодвигая в сторону фотографа — Чеченева.
— Я вас в кадр одних поймать не могу, — ревел он нам, — тут только чужие рожи шныряют туда-сюда. Снимать?
— Не-ет! — заорал я. — Пошли в вагон.
Через несколько секунд, толкая друг друга, мы высунулись из окна вагона.
— Ну, как? — спросил я стоящего на перроне Чеченева.
— Очень даже мило, — ответил он, решив поскорей от меня отделаться, и нажал кнопку.
— Вот и всё, пока все свободны, — повернулся я к Лёше и Марату, — можете идти к себе.
— И из-за этого ты поднял нас в такую рань? — разозлился Марат.
— «Саратов! Саратов!» — передразнил он меня. — Тьфу!
Фотографий в поезде у меня отродясь не было, и поэтому я решил потратить на него всю плёнку.
Народ сначала фотографировался с улыбкой, потом с ухмылкой, потом с некоторой настороженностью, потом с отчаянием, а под конец поездки с криками: «Опять Рыжий с фотоаппаратом идёт!» разбегались по своим купе и запирались изнутри…
— Пора есть фаршированную курицу! — заголосил Чеченев где-то после обеда.
Ответа не последовало. Лариса с Васильевым, лёжа не одной полке, тёрлись и обтирались друг о друга, я же, передёргиваясь от этого зрелища, решил вернуть Султану фотоаппарат.
Вернувшись через несколько минут, я залез на свою верхнюю полку, но тут же знакомые до боли слова заставили меня посмотреть вниз.
— Кто хочет фаршированную курицу?
Чеченев, глотая слюни, вытирал полотенцем мокрый лоб и смотрел на нас всех одновременно.
— А разве она ещё не стухла? — в надежде вяло поинтересовался я.
Чеченев мгновенно переменился в лице и уткнулся носом в полуразложившуюся на вид курицу.
— Не-а! — радостно произнёс он через некоторое время. — Но скоро запросто стухнет! Давайте её есть!
— Знаешь, Андрюха, что-то не хочется, — послышался голос Ларисы, которая, переплетая свои ноги с Васильевскими, составляла из них замысловатые узоры.
Васильев, задыхаясь под тяжестью Ларисиного тела, в данный момент ответить не мог.
— Серёжа, ты будешь кушать? — спросила Лариса, пытаясь втиснуть свою ножку между плотно сжатых коленей Васильева. Тот, сильно тужась, только отрицательно покачал головой.
— Да съешь ты её, наконец, сам! — сказал я. — Вообще, не понимаю, чего ты ждёшь? Это же твоя курица!
— Моя. Но я один есть не хочу.
— Тьфу ты, вот проблема! Зайди в самое последнее купе — прямо перед сортиром — там есть один мальчик Лёша. Подойди к нему и поделись своей проблемой. Я думаю, он поймёт и поможет.
Послушав моего совета, Чеченев вышел из купе. Послышался странный звук — это Лариса прорвала Васильевское препятствие и теперь наслаждалась жизнью.
— Курицу? — послышалось в коридоре. — Съедим! Поможем! Где она?
Дверь отодвинулась, и к нам вошёл Лёша. За ним улыбающийся и счастливый показался Чеченев.