И случай представился.
В один прекрасный день я заметил, что татары бегают по общаге с лицами, возбуждёнными более чем обычно. Да и, вообще, вид у них был какой-то озабоченный.
Не поинтересоваться таким положением вещей я просто не мог.
— Сегодня вечером будет дискотека, — не поясняя мне ничего больше, ответил Мартын.
— Да, ну? — я сразу же обрадовался и забыл пораспрашивать о подробностях. — А кто массовик-затейник?
— Сони, бл…, он уже с самого утра оббегал всё общежитие и пригласил всех своих знакомых на дискотеку в наш коридор.
— Всех? — я был немного ошарашен, потому что имел смутное представление о количестве друзей Сони.
— Ну, да, всех. А колонки мы ставим.
— А чего же ты…э-э-э… не совсем весёлый?
— А мы только сейчас об этом узнали!!!
— О чём? — не понял я.
— О дискотеке!!! И то, что колонки ставим! А мы хотели ещё почертить сегодня…
— Что? — я не мог удержаться от смеха. — Сони сначала всех оповестил, а вас предупредил только в последнюю очередь?
— Ну, да! Вот такой он… ну, чего ты ржёшь?!
— А вы бы, ха-ха, отказались.
— Да ты чё! Сони этого не поймёт.
— Ой, я не могу, ну, и положение у вас. Ну, ничего, расслабиться никогда не вредно. Повеселимся! Когда начало представления?
— Да вечером, как только «школьники» уснут, — Мартын вдруг усмехнулся, — у них ведь завтра «война», поэтому все спать лягут рано.
После этого он смачно сплюнул на пол и ушёл к себе в комнату.
— А у нас в коридоре сегодня вечером будет потрясающая тусовка, — загремел я, войдя в 215-ую, — Сони с татарами устраивают дискотеку до глубокой ночи!
Сидящий за столом Владик тут же поперхнулся чаем, и на столе моментально образовалась живописная лужица.
Сидящий напротив него Рудик сделал вид, что не заметил этого и только время от времени незаметно отодвигал дальше свой локоть, к которому медленно, но верно подкатывала струйка горячего чая.
— Ба-а-а! — пропел он, отодвигая подальше на всякий случай и свой стул. — А я думал Бронникова сегодня почертить.
— Прикинь, — продолжал я, — Сони оббежал всю общагу, позвал всех на дискотеку к нам в коридор, сказав, что татары обеспечат музыку, а их самих (татар то есть) предупредил только недавно. Вот они поэтому сейчас такие озабоченные бегают!
— А как же я буду сегодня чертить? — Рудик встал из-за стола, потому что струя пролитого чая капала ему уже на ноги.
Владик, прислушиваясь к нашему разговору, попивал свой чай, а вернее то, что от него осталось.
— Ну, что ты так волнуешься? — сказал я Рудику. — Я вот ещё понимаю татар — те тоже хотели чертить сегодня, но теперь это, разумеется, невозможно. А ты чего боишься? Ты думаешь, пьяная толпа ввалиться прямо сюда в 215-ую и начнёт отплясывать дикие па?
Владичка вторично поперхнулся, и Рудик отошёл на всякий случай ещё подальше и вопросительно уставился на меня.
— Так что ничего не бойся, — продолжал я, — спокойненько себе черти, слушай и расслабляйся под приятную музыку.
— Это вот под эту что ли: «Йех! Йех!» — Рудик сделал несколько энергичных модных движений и попробовал изобразить мотивчик одной рэповской вещички.
— Ну, хотя бы, — не зная, что ответить на такое отчаянное и неожиданное откровение, произнёс я.
— Тампоны в уши себе вставь, — решил вставить своё слово и Владик.
— Ну, уж нет, — заявил Рудик, — я лучше плейер послушаю. Не зря же мне его Марат продал!
— Вот и молодец, — похвалил его я, — садись чертить прямо сейчас, а я, пожалуй, поем… только, наверное, попозже, — я бросил выразительный взгляд на стол, — когда стол будет чище.
Рудик, перехватив мой взгляд, сразу про себя заулыбался, а Владик с гордым видом взял тряпку и стал яростно натирать ею стол так, как будто от этого зависела его жизнь…
Первые аккорды мы услыхали часиков эдак в девять — татары выставили свои колонки вперёд и проверяли аппаратуру. Из дверей появились рожи «школьников» и непальцев — тех, кто ещё не знал о предстоящей массовке. По коридору бегал возбуждённый Сони и ошеломлял всех своим известием. Конечно, более всего ошеломлены были «школьники», которые, мрачно смотря на Сони, чувствовали в себе дуновения расизма.
Разумеется, я не мог с полной ясностью судить о «войне», но, по словам наших, это было что-то особенное. Все говорили о «войне», как о каком-то божестве, которое нельзя было злить. Опоздание на «войну» считалось катастрофой, а уж о прогуле и говорить было нечего. Поэтому в день перед «войной» наши всегда ложились раньше обычного, чтобы на следующий день, не дай Бог, не проспать.