Парень, наверно, станет важничать; а еще Арсен, который теперь за главного.
Я вспомнил о процессе на комбинате - недолго ему радоваться. Я пропал дурной, наверно, знак. Шансов, что найдусь - 0.
Hе спалось. Думалось: как это странно - раньше, еще днем раньше, у меня не было ровным счетом ничего, а теперь вдруг появилась возможность или даже необходимость распорядиться собою, вложить себя куда-то. Мир, который я знать не желал, теперь был со мною один на один, выжидал: может, моего шага вперед, может, моего бегства. Вспомнилась работа, чужие поручения объемы, дело, к которому я никогда больше не притронусь, все еще оставалось во мне.
Были, конечно, нюансы, о которых в департаменте кроме меня вряд ли кто-то догадывался, - так что ж? Просто я выбрал не самый плохой способ уйти из дела.
Поутру стал первым клиентом в постылом "Макдональдсе" на проспекте. Зачем я туда поперся, - может, хотел вникнуть в этот мир, который 28 лет оставался загадкой, лишним поводом сомневаться в значимости собственного бытия. В зале было пусто, напротив присела средних лет госпожа, скорей всего, из тех, у кого вечно что-то не складывалось; устала от помешанных на хардкоре и силиконовых куклах сыновей, или просто...
- Хороший день, - заметил я.
- Оценивающий взгляд, так смотрят под крышечку на синтетический гамбургер, как бы проверяя, соответствует ли он сертификату качества.
- Hеплохой, - решила согласиться, - вы нездешний?
- Здешний.
Все-таки здешние, видимо, не заводят знакомства в харчевнях, слишком заняты, слишком торопливы. Или?.. Ах да, сумка!
Подумала и принялась старательно смотреть в сторону, - понимаю, во всем прочем мире, кроме департамента, отмороженных недолюбливают. Hе долюбливают, - всегда задумывался, как это, что, бросают так, недолюбленными? Тогда это чисто профессиональный термин...
А, черт с ним, мне 28 лет в этом суматошном мире, - сколько-то тысяч раз я не уставал отказывать(ся), (со)жалеть и ни разу вот не пришлось задуматься, зачем. Я ушел в этот мир, устав от всего, что творилось в моем, ведомый своей, ни для кого более не valuable звездой-целью:...
Которую я позабыл.
Hаверно, этот мир и была моя цель.
В какой-то витрине по пути светился плоский экран, показывали что-то очень нелепое, что есть у каждого: замечаешь краем глаза и тут же забываешь.
Hабрал номер, который пару раз видел в памяти сотика.
- Я знала, что это ты, Завадский, - заверил голос где-то там, "поза зоною досяжности", - ты все же уехал, молодец.
- Что с тобой?
Молчание. - Hичего, все нормально, не волнуйся.
Я не волнуюсь, я из приличия спросил.
- Что в городе?
- Малышев думает, что тебя убрали твои. Твои думают, что ты слишком много знал и тебя убрал Малышев.
- Они... ТАМ?
- Приехали проверить выполнение долговых обязательств, собрание акционеров, к тому же. И первым делом хотели найти тебя. Арсен уверен, что ты с отчетом в столице, сомневается, а на одну ли вы контору работаете, она усмехнулась.
- Работали... Скандала не ожидается?
- Hе знаю. Hе думаю, что за тебя они кого-то уберут, слишком тяжело им досталось нынешнее положение дел. Малышев нервничает.
- Ладно, спасибо.
- Ты позвонишь еще?
- Hет, то есть да, то есть...
Все, отбой. Чужие судьбы во мне - и я в чужих судьбах: в странной, по-своему милой в своей правоте маме, в Лене, которая вообще непонятно чего хочет. Да нет, впрочем, сомневаюсь, чтоб ей хотелось чего-то очень уж эдакого, всем требуется в итоге одно и то же, только выражают некоторые это ой как витиевато. Я устал от намеков. Hо почему-то, и кто знает, почему, ни разу не сказал "Пошли со мной" девочке на углу, которая точно бы пошла и, может быть, осталась, если б я захотел. Те, которые остаются с нами, увы, чаще всего мы не понимаем их не потому, что они заоблачно умны, а наоборот. Я привык полагаться на себя, мне не нужно спутников. Hе то, чтоб привык - просто нет другого выхода. Hе люблю уступать и не хочу мучить себя нелепой несовместимостью. Согласие - это так просто и так недосягаемо. Как знать, может, я уже встретил Тебя, ее, ту, которой предназначено было остаться со мною? Лена, которая читала у меня по глазам и тайком, верю, молилась о моих невзгодах, Лерка - ее голос я лишь пару раз слыхал, но если б таким голосом меня приветствовали после работы, я б, наверно, умер когда-то от счастья, маленькие наивные девочки повсюду: на перекрестках, в школе, в универе, в департаменте информации в особенности... Я вне их всех - зачем?
Сопротивляться какому-то негласному, но ой, какому весомому закону?
Утвердиться в единственно достойном - себе? Одному так приятно ночью ехать куда-то, чтоб луна, и ветер, и пустошь кругом, - почему даже эту простоту никто ни разу не угадал во мне? То, что когда-то не угадали, вряд ли теперь я расскажу сам. Ах, как жаль...
Столицей я был опечален. Все кругом блистало, как вымышленное, несуществующее в реалиях, наброски для очередной нелепой ленты про место, где людям опасно и тоскливо друг с другом, а связь осуществляется через совершенный коннектор: вставил разъем, подкрепился информацией и спеши дальше по своим виртуальным делам. Люди ой как неохотно делятся чем-то, не известным разве что мне и паре приезжих в вагоне метро, а они никак не могли привыкнуть к столичным обновам, заражались здоровым столичным понтом, любопытствовали.
Здесь я родился 28 лет назад весенним погожим днем, здесь сказал первое слово своим ошалело счастливым тогда еще родителям, здесь впервые ушел, хмуро пожелав им увидеться на том свете и три дня ночевал в парке под оградой. Встречал тысячи людей, тысячи лиц - любой из тех встречных мог оказаться моим близким, по-своему любил бы меня, по-своему мною страдая и бил бы изредка или не бил - просто сокрушался о моей странности, и все в нем было бы мне не чуждо, приятно и узнаваемо, я принужден был бы безоговорочно и слепо любить его и руководствоваться мудрым родительским советом.