Что с ней сделают казаки — Софья и знать не хотела. Доносчику первый кнут, а собаке собачья смерть. И то — не оскорбляйте собак, пожалуйста. Они до шпионажа не опускаются.
Выловят ли труп из речки, употребят ли девку по назначению всем отрядом и прикопают в ближайшем лесочке…. Софью это не волновало.
Жестоко?
А стучать не жестоко? Кинулась бы царевне Анне в ноги, покаялась бы, стала бы двойным агентом — еще и подзаработала бы. А так…
Да, неудобно. Теперь Милославский еще кого‑нибудь подсунет, определенно. Но сейчас важнее всего время. Как только Анна родит — пусть хоть ушпионятся. А пока…
Как и в девяностые, заказывая конкурента, Софья подумала, что защищает свое. Вздохнула и ханжески возвела глаза к небу.
Покаяться?
Каюсь, господи. Грешна…
Прости и ты меня, как я себе прощаю…
Если бы кто‑то наблюдал за пятилетней девочкой, он был бы искренне поражен ее злобной, совершенно не детской ухмылкой. Но это выражение мелькнуло и быстро исчезло. Показалось?
Да, наверное…
А кухонная девка… а что — девка? Сбежала с любовником. И хватит о ней.
А спустя два месяца Анна разрешилась от бремени здоровущим крепким мальчишкой. Все прошло, как по маслу, за неделю до родов она уехала к Морозовой, взяв с собой Софью для конспирации. Боярыня приняла их вполне радушно. Все‑таки царевна, не грешница какая, да и венчана она с Воином, а любви вообще не прикажешь.
Женщины, всегда такие женщины, происходит это в десятом или двадцатом веке, все они с удовольствием следят за чужими романами. Феодосия Анну не осуждала, чего уж там. Царевнам на Руси приходилось тяжко, и если хоть одна разрешила себе любить, пусть втайне, но искренне — Бог ей в помощь! Вот уж чего иного, но зависти у Феодосии не было ни грамма. Софья оценила по достоинству.
Роды начались на два дня пораньше, чем ожидали — и через шесть часов Анна взяла на руки сына. Воин, крутившийся внизу, бледный от волнения и слегка пьяный (а что с ним было делать — беседой успокаивать? Проще было сто грамм налить!) целовал ей руки и боялся взять мальчишку.
— Он же такой крохотный… я ему больно не сделаю?
После уверений Анны, что ничего страшного, он все‑таки прижал к себе маленький пищащий комочек — и вдруг улыбнулся. Вот за эту улыбку Софья все и простила мужчине.
Любит ведь…
Что там было в юности, сто лет назад… да разве важно?
Важно вот это выражение тихого счастья… запретного счастья.
И что? Софья не собиралась отдавать на расправу своих близких. Пусть сначала переступят через нее! Если в процессе переступания этих умников ни за что не схватят и не дернут…
С ребенком Анне пришлось расстаться через четыре дня. Афанасий Ордин — Нащокин вообще был тихо счастлив. Он‑то и не чаял внуков дождаться, да тем более — таких. А что было особо приятно Софье — интриговать в пользу этого мальчишки никто не будет.
Ордин — Нащокин стар, Воин имеет не лучшую репутацию, его никто не поддержит, Анне это и даром не надо, а что касается Алексея Алексеевича — ему этот малыш не соперник. А еще…
Злая мыслишка, не без того, но…
Случись что — кто будет на скамейке запасных? Софьины единокровные братья?
Федор?
Так мальчишка до сих пор болеет, то понос, то золотуха, что еще из него вырастет…
А больше‑то никого и нету… девки одни. А сын царевны это все лучше, чем дочь царя. Дай Бог, чтобы с Лёшкой было все в порядке, но ведь… чем черт не шутит?
Анна собиралась в школу, ребенку нашли кормилицу, Афанасий Лаврентьевич, кажется, даже слегка помолодевший, решил броситься царю в ноги, чтобы усыновить чадушко… жизнь продолжалась.
А в школе все было тихо, спокойно и — уютно. Дом, милый дом…
Время шло, сменялись сезоны…
— Царевич!
Не было у Фролки Разина такой привычки, в ноги падать, не было. Но вот… валялся — и слезы текли по загорелому лицу.
Алексей, недолго думая, спешился — и протянул руку казаку.
— Поднимайся, Фрол. Что случилось?
— Брата моего… Иванку…
— Что с ним?
— Смертью казнить будут!
— Та — ак…
История была просто. Воевали.
Воевал казак Иван Разин под предводительством князя Юрия Долгорукова, воевал на польской войне, а что там толку? Не война, а пылесос для денег и сил. На зиму, так уж было заведено, казаки возвращались в станицы. А как же, хозяйство что — двадцать лет без пригляда стоять должно, пока царь не навоюется? Это вы кому другому расскажите, а казаки товарищи хозяйственные.
Одним словом, князь приказал воевать, казаки сказали, что зимой не воюют и подались до дому. Князь, не долго думая, встретил их по дороге и перебил почти всех. Кто разбежался, кто в плен попал.
Алексей аж сплюнул со злости. Вот ведь…
К — князь!
Выслужиться он, что ли, хотел? Эта война уж сколько тянется, сколько тянуться будет… а он православных на своих же натравливает! Чем заняться не нашел?
Вроде бы и победы одерживал, но тут‑то ему чего не хватило?
Что же делать, что делать? Казни допускать нельзя, казаки нужны. Но и воевода там, а он тут. И писать ему… отец одобрит ли?
А еще поговорить с Софьей, что она еще посоветует.
Софья вообще за голову схватилась.
Нет, ну надо же так попасть! Степана Разина она уже успела оценить, хоть и заочно. Мужик умные, тертый — и вообще, про восстание Стеньки Разина даже она слышала, только с чего началось — не знала. А тут ведь могло и оказаться, что — оно. Попер мужик в амбицию, когда брата казнили. Ну, пока не казнили, но…
Ордин — Нащокин Софью сразу разочаровал.
— Нет, царевна, это все бесполезно. Государь никогда не помилует…
— почему?!
— потому как считает Долгорукова полезным и нужным. Он несколько побед одержал…
— То‑то вы губы кривите?
— Да вояка он не слишком хороший. Против плохого противника — сойдет, а так числом больше берет, не умением…
— У нас и того нет. Вот ведь… вилы!
А вилы правда были серьезные. Отдать на казнь Ивана Разина — получить себе компанию бунтовщиков. Но кому ты это объяснишь?
Она‑то знает про Разинское восстание, а остальные?
Такое даже брату не расскажешь.
Софья заперлась в светлице, положила перед собой лист бумаги и принялась размышлять.
Что там за история?
Да смердит она за такие три версты, что нюхать аж в Москве тошно!
Что, война с Польшей первый год идет?
Да ни разу!
И воюют уже лет больше, чем она на свете живет, и казаки в этой войне участвуют — и главное, что самое‑то важное! Они ведь и раньше на зиму домой уходили! И Долгоруков там тоже не первый год, что он — не в курсе?
Или ему вот прямо сейчас понадобилось именно это соединение?
Настолько, чтобы гоняться по полям и лесам за Иваном Разиным со соратники и уничтожать их?
Не верю!
Плевать, что не Станиславский, все равно — НЕ ВЕРЮ!!!
Так, простите, не за дезертирами гоняются.
Даже если казаки и ушли без его разрешения…
Вариант с ущемленным самолюбием рассматриваем?
Иван Разин заявляет бедному Юрику, что им надо на зимние квартиры. Юрик ему отвечает, что надо бы вот прямо сейчас это сделать — там, город взять, врага зарубить, а потом — вали. И что — казак не согласился бы?
Согласился. Казаки тоже не идиоты, а вольница не означает полной анархии. Не первый год воюют, могли бы общий язык найти.
Но — нет.
Одни сбегают, вторые догоняют… почему?
Да, ушли казаки!
Да плюнь ты и разотри, без тебя найдется, кому им голову оторвать. Царю отпиши, мол так и так, Ивана ж головой выдадут, чтобы станицу не подставлял, дезертир…
Но ты на войне, тратишь время и силы, гоняешься за отрядом, который совершенно не решает погоды…
Так какого черта?!
Не вяжется это настолько, что даже страшно…
Или…
Софья прикусила губу. Поведение казаков полностью укладывалось в схему только в одном случае. Они не бежали, они — спасались!
Сами, или что‑то спасали, или хотели донести… сейчас для выводов информации не хватает.