– Как будто нет, но думаю, если они и есть, вряд ли они интересуются своими детьми. Ну, не будь скрягой, дай им что-нибудь! – говоря это, я взял пачку печенья из нашего боевого рациона и бросил детям.
Результат моего доброжелательного акта был довольно конфузным. Дети бросились на пакет обыкновенного печенья как стервятники. Они дрались, тянули пакет к себе и кусали друг друга, как будто от этого зависела их жизнь. Зрелище было ужасное, и я пожалел о своих действиях, которые сначала счел благородными. Некоторые из моих товарищей, однако, думали, что это забавно, и каждый раз, когда дети появлялись на дороге, кидали им что-то из рациона. В какой-то момент сержант Понс рассердился и крикнул нам:
– Следующий, кто бросит печенье или сухарики, будет ночевать на посту.
Да, он был прав – эти дети перебивались финиками, без нашего печенья, так что бесполезно было вызывать ожесточенную борьбу за хлеб. Потом я задумался о том, откуда появились эти дети и сколько они бежали, чтобы перехватить наш грузовик? Дети в пустыне были, как чайки, и когда мы оказывались рядом с оазисом, деревней или городом, они всегда появлялись.
Километров через десять бежавшие дети скрылись за горизонтом. Грузовик пропарывал песок как корабль в море. Дюны были похожи на приливные волны. На самом деле, мы двигались по дну когда-то существовавшего океана. Грузовик подпрыгнул на рыхлом песке и затонул. Командир взвода подал сигнал Солодовникову выключить двигатель. Следующий приказ был отдан нам. Мы должны были сойти с грузовика и выкопать песок вокруг шин. Примерно через пятнадцать минут работы под палящим солнцем мы поставили специальные металлические пластины под каждую шину и вытащили грузовик из песчаной ловушки.
Во время этого перехода в самом сердце Сахары мы повторили это упражнение несколько раз. Я вспотел и задумался о предыдущих поколениях легионеров, у которых не было грузовиков “Weller” и они пересекали пустыню на верблюдах или пешком, а иногда даже маршем. Почувствовав себя счастливым и радостным, я снова прыгнул в кузов. Мы проезжали места со странными названиями: Масакори, Музарак, Кури-Кури и Мусоро.
В течение некоторого времени мы не видели ни детей, ни оазисов. Вокруг нас была лишь пустыня. Я не смог определить, в каком темпе мы двигались, ландшафт был почти одним и тем же, а солнце продолжало раскалять воздух, которым мы дышали. В какой-то момент все стало серым, и лучи перестали светить с той же силой. Мы вошли в облако пыли. Мы быстро обернули головы шарфами, а затем надели очки, в которых походили больше на водолазов, чем на бедуинов. Эта песчаная буря была намного легче, чем в Абеше. Нам даже удавалось видеть сквозь тонкий туман почти на двадцать метров. Солодовников убавил скорость, но продолжал неуклонно ехать вперед через песчаное облако. Это заняло не менее двух часов, в течение которых никто не смел заговорить, чтобы рот не наполнился пылью и песком. Когда облако совсем исчезло, некоторые осмелились сделать несколько глотков воды для увлажнения горла и губ. Я оставался завернутым в тонкий шарф, пока солнце не засветило в полную силу. Время обеда прошло, но никто не чувствовал голода.
Мы перебивались водой и печеньем. К четырем часам дня мы остановились и разбили лагерь на ночь. Старшина Кормье вызвал меня и показал окаменелость, которую обнаружил в песках.
– Ты ведь геолог? – спросил он меня.
– Oui, mon adjudant, – я вдруг вспомнил, что у меня красный диплом инженера-геолога.
Видимо, командир взвода прочитал мое досье от корки до корки. За последние несколько месяцев я забыл о своей предыдущей жизни. В тот момент я почувствовал, насколько я изменился и из беззаботного студента превратился в профессионального солдата. Я посмотрел на окаменелый скелет рыбы, который сержант держал в руках, и продолжил свое объяснение:
– Я закончил до того, как поступить в легион. Не так много было перспектив в условиях экономического кризиса…
– Я знаю, не один ты здесь из Восточной Европы. Наш фельдшер Пешков – доктор наук, врач из больницы в Москве, – перебил меня Кормье. – Скажи, как ты думаешь, сколько лет этой рыбе?
Ископаемое довольно хорошо сохранилось. Если бы я показал окаменелость моему профессору палеонтологии, он, конечно, более точно оценил бы ее возраст, чем я и командир взвода. Интерес сержанта к окаменевшему скелету был искренним, поэтому я напряг память, пытаясь дать наиболее достоверную информацию. Вдруг я вернулся в зал Горно-геологического университета, который окончил всего год тому назад. Геологические эпохи и периоды внезапно появились в моей голове, как будто кто-то их вытащил из папки в архиве моей памяти. Я проговорил про себя периоды палеозоя: пермь, карбон, девон, силур, ордовик и кембрий, а затем отправился дальше в протерозой. Кормье посмотрел на меня с интересом.