Этрисс кивнула, кладя ладони поверх рук тёти:
- Я понимаю, Ро, всё будет хорошо.
- Помни о долге, Аз’Этрисс, - проговорила аман, ища что-то на лице девушки. Что именно? Слабину, которая заставила бы наследницу пойти на попятную и сделать всё так, как требовали от неё окружающие, жрица и владычица? Даже служанка с укоризной вздыхала, когда слышала о грядущем ритуале подопечной, хоть и не осмеливалась журить её вслух. Взгляды двух первых женщин Полумесяца скрестились, и впервые Этрисс не отвела взгляда первой.
Когда она уже хотела отстраниться, прерывая их загадочную молчаливую сценку, Ролкаш притянула её к себе, обнимая. Она прошептала на ухо оторопевшей девушке:
- Но помни и о том, кто ты, наследница. Если ты передумаешь, или испугаешься, или они сделают что-то… Позови, и я сброшу их в море, вместе с павильоном.
Пока Этрисс думала, что ей ответить, аман подцепив пальцем подбородок девушки, запечатлела на её губах невесомый ритуальный поцелуй и пошла к изнывающим от любопытства гостьям у входа. В том, что Аз’Ролкаш говорила искренне Этрисс не сомневалась. Как и в том, что тётя действительно могла при желании обрушить часть дворцового комплекса. У нее хватило бы на это сил.
- Има Ао’Роланди, жрица Ас’Солейн, - каждой досталось по величественному кивку, - Сегодня я вручаю вам главную драгоценность Полумесяца, её будущее. Не подведите. – Сверкнув на них напоследок нечитаемым выражением глаз, аман ушла. Следом, чеканя шаг, двинулись личная охрана владычицы и их дагонаты.
Только когда Ролкаш назвала гостий по именам, Аз’Этрисс поняла, кем была эта старушка, усиленно делающая вид, что у неё проблемы со слухом. Роланди из вымершего рода Ао, последняя в своём доме и старейшая среди азаманок. Её возраст уже перевалил за тысячу лет, хотя никто не осмеливался считать её года вслух. Некогда она была самой сильной колдуньей на Полумесяце, и, как говорят, могла потягаться с самим правящим домом, что и пыталась сделать когда-то. Но теперь её сила угасла, а дагонат стал стар и дряхл. Правда никому не приходило в голову проверить, так ли бессильна последняя Ао, какой она хотела казаться. Старая азаманка не выбиралась из своего уединённого имения по пустякам, только прямой приказ Ролкаш мог заставить её приехать в столицу и прийти во дворец. Почему именно она?
- Что это ты задумала, девочка? – гаркнула Ао’Роланди, - Тащить семерых мужиков на себя разом?! Такое бы и я не удумала, даже в пору самого своего могущества!
Рядом фыркнула жрица, сразу давая понять, что она думает обо всём этом. Бруху не волновало количество мужчин наследницы, но ее бесило, что ни одного из них не отдали стихиям, как было положено неизменно многие века.
Аз’Этрисс взяла под руку скрюченную маленькую азаманку, пристраиваясь под её неспешный шаг.
- Мне так захотелось, - как можно беспечней сказала она, стараясь походить на легкомысленную дурочку, которая в обувной лавке заказала семь пар сандалий, вместо одной.
Они неторопливо шли по галерее, которая должна была привести их к одному из шпилей дворца, из которого пролегал кратчайший путь к аметистовой башне. Правда этот «кратчайший путь» являл собой цепь извилистых и подчас довольно крутых подъемов, лестниц и мостиков, утопающих в зелени склона. Во дворце ходили слухи, что между выходом из шпиля и входом в аметистовую башню лежит ровно тысяча ступеней, но каждая ступившая на ту тропу женщина насчитывала своё количество. Если меньше – значит азаманка была чиста душой и помыслами, а если больше… в пору было бежать в святилища и молить стихии о прощении и милости.
Сразу на выходе из галереи их дожидались дагонаты. Акаразту казался спокойным, и лишь знающий глаз наследницы мог определить, как нервничает страж, по резким движениям и напряжённым до судорог мышцам. Ардату стоял, прислонившись к стене и был неподвижен, как садовая статуя. Между ними, на маленькой каменной скамье сидел третий дагонат. Его кремовая кожа была покрыта густой сеточкой морщин и отливала нездоровой бледностью. Стражу уже было не по силам носить тяжёлые доспехи, и он был облачён с свободную мягкую тунику, из широких рукавов которой торчали его худые старческие руки. Вместо оружия при нём был посох, на который тот, кто когда-то был стражем судорожно опёрся, помогая себе подняться.
Жрица смотрела на стража Роланди с жалостью разбавленной солидной долей брезгливости: