Потом открыл задвижку и вышел в переднюю.
Как печально было теперь это место! Окно словно бы обращалось ко мне: вот видишь, теперь уже поздно.
Половину одной длинной стены занимал большой ящик для грязного белья; я сел на него и сначала смотрел в окно, а потом на другую длинную стену, с вешалкой. На вешалке были только отцовская шляпа, осеннее пальто и палка с серебряным набалдашником, на них я и смотрел с тупою ненавистью, а чтобы защититься от слёз, которые каждую минуту подступали к горлу, я подтянул ноги к груди, обхватил руками колени, голову втянул в плечи, и так сидел долго, пока вдруг не вздрогнул: открылась дверь кабинета, и отец появился на пороге:
— Войди, — сказал он.
Что меня ждет еще? — подумал я, — и, с ненавистью, со страхом, со стыдом, сполз с ящика и вошел в кабинет.
Там было намного светлее, и окно сказало мне: видишь, уже поздно. Перед письменным столом, в кресле, где обычно сидел отец, сидела мать. Я остановился посередине длинной и узкой комнаты.
Отец сказал:
— Тебе еще не пришло на ум попросить прощения у твоей матери?
Я молчал. И думал: так они еще и этого хотят? Мало им, что я так измучился из-за них?
Мать сказала мягко, жалобно:
— Значит, ты не жалеешь свою мать? Сколько мне еще плакать из-за тебя?
И я подумал: значит, она, в самом деле, считает, что плачет из-за меня? И что не ей надо жалеть меня, а мне — ее?
И так как я медлил, отец сказал, сильно повысив голос:
— Ну, ты просишь прощения или нет?
Мать сказала примирительно:
— Он еще попросит. Правда, Дюри? Ведь мы тебе только добра хотим. Ну, обещай, что больше не будешь волновать твоего отца!
Что за родители, думаю я, что за отец с матерью! Только друг о дружке и заботятся! И еще смеют говорить, что хотят мне добра!
Все это «вранье» подстегнуло мою охладевшую волю. Я решил все-таки высказать им, что я думаю о них. Скажу им, что они не только поступали со мною плохо, но и плохо думают обо мне и что не имеют никакого права заставлять меня просить прощения.
Я повернулся к матери.
— Я не хотел ничего плохого, — сказал я, — я по-настоящему хотел выпрыгнуть из окна. Но не для того, чтобы вас огорчить и расстроить, и не потому, что ума не хватило, а потому…
Я испугался и замолчал.
Спросил:
— А бить больше не будете?
Мать сказала:
— Нет, говори же!
Я сказал:
— Я потому хотел выпрыгнуть, что мне не хорошо дома.
Отец нахмурился, я видел, что он злится. Я снова испугался.
— Вот как, — сказал он резко, — тебе не хорошо дома?
Мать покраснела до корней волос. Я подумал: ей стыдно. Я боялся, как бы она снова не начала плакать, пожалел о том, что сказал, но было уже поздно. Отец продолжал:
— Почему же тебе не хорошо? Чем тебе плохо дома? Да ты знаешь ли вообще, что такое «плохо»? Чего тебе не хватает? Ешь не досыта? Одеться не во что? Спать негде? Чем тебе плохо? Как ты смеешь говорить такое?
Мать попробовала его утихомирить.
— Погоди, отец, — сказала она, — мы всё объясним ему после, а сейчас пусть себе говорит, дурачок.
И засмеялась.
Но я чувствовал, что этот смех не от чистого сердца, что она только и хочет, что успокоить отца, чтобы он не «волновался», да еще — скрыть досаду, которую причинили ей мои слова и которой она стыдилась.
— Ну, говори, — сказал отец мрачно и только чтобы угодить матери.
Со страхом, и оттого смущенно, я заговорил: мне хотелось бы рассказать все, что я чувствовал в то утро и что думал о них и о брате с сестрой, но от страха и смущения сначала говорил только о мебели — что она не обращала на меня внимания, не желала ни подать голос, ни двинуться, ни подмигнуть, ни изобразить из себя, как мне хотелось бы…
Отец отмахнулся:
— Довольно этих глупостей!
Но мать снова засмеялась. На этот раз, мне показалось, она не просто хотела потешить и успокоить отца, но в самом деле потешалась надо мною, насмехалась вовсю! И это ранило не только мое сердце, но и самолюбие.
Я замолчал.
— Ты только послушай, отец! — воскликнула моя мать. — Слышишь, что он говорит, этот ребенок?! Вот потеха!
Ее глаза уже сверкали весельем, лицо округлилось — так громко и от души она смеялась. Я почувствовал, что, может быть, все-таки она не обидеть меня хочет, а просто не понимает и к тому же очень любит смеяться.
— Подойди ко мне! — сказала она и взяла меня за руку. — Так ты, на самом деле, думаешь, что мебель умеет танцовать? И подавать голос, какой тебе хочется услышать? И что картинка может ожить для твоего удовольствия?
Я ответил: