Она все шила. Склонила над иглою свое крупное, скуластое, веснушчатое лицо, словно бы ничего не видя и не слыша. Теперь я уже распахнул дверь совсем, задержался на пороге, медленно двинулся к ней. Несколько раз обошел ее, не сводя с нее глаз. В ее крупном, скуластом лице, в синих, строгих глазах ничто не шевельнулось. Я принялся окликать ее: Лиди, а Лиди… Лиди… — и так кружил вокруг нее, словно какой-нибудь голубь-волокита под аккомпанемент разных звуков.
Наконец, она подняла на меня глаза.
— Попусту вы подлизываетесь, — сказала она резко, — конечно, теперь, когда ваши мерзкие проделки уже всем надоели, сошла бы и Лиди! — и она снова погрузилась в свою работу. Я молча смотрел на нее.
Прошло немало времени, пока она снова заговорила:
— Чего вам от меня надо? Ни игрушек, ни печений от меня не дождетесь! А если еще какую пакость хотите устроить, так ваш отец велел вас отшлепать! Я и отшлепаю!
Мы опять замолчали. Мелькала ее игла. Я медленно заговорил:
— Мне от тебя… ничего не надо… Я просто смотрю на тебя… Это хоть можно?
— Можно, — ответила она.
Она опять шила, а я глядел.
— Лиди, а Лиди, тебе нравится здесь, у нас?
Она промолчала.
— Потому что мне здесь, у нас, не нравится.
— Конечно, нет! Потому что теперь уж из вас выгонят беса! Ему здесь не нравится! Да этакому бесу нигде не понравится! Я вас нянчила, когда вы еще вот такусенький были! И молоко свое давала, потому что была и в кормилицах у вас, а вы всегда мне только пакости и делали!
Я молчал недоверчиво. Того времени я не помнил.
— Неправда, — закричал я, — неправда, что ты меня нянчила, и про молоко неправда! Ты никогда мне этого не рассказывала!
— С чего бы я стала рассказывать? Этакому бесу все равно, чье молоко он сосал! — И опять вернулась к работе.
Я смотрел на нее испытующе. Я не мог себе представить, что был меньше теперешнего, такой, как малыши, которых возят в коляске. Криво, смущенно улыбнулся Лиди:
— Ты меня держала так, как Олгушка куклу? — и показал ей, как.
Она даже не ответила.
— И я был такой маленький, как кукла Олгушки?
Опять не ответила. Я засмеялся недоверчиво, громко.
— Чего смеетесь? — сказала Лиди. — Что вы знаете про то, какой вы были? У вас тогда ничего еще не было в голове! И сейчас нету, но тогда вы еще только сосали да спали! Я на вас, бывало, подолгу глядела… никогда бы не подумала, что через год-другой из вас получится этакой бес!
Она нисколько не изменилась в лице. Снова шила, молчала. А я заколебался.
— Лиди, а Лиди! Побожись — тогда поверю!
— Хотите верьте, хотите нет, — ответила она, — можете спросить у отца, у матери.
Неужели это правда? — подумал я.
Но вдруг в голову пришла одна мысль, и я расхохотался:
— Всё неправда! Ты не могла давать мне молоко — ведь ты бедная! Мать сама говорила! Нельзя у тебя просить ничего, потому что ты бедная: что у тебя есть, тебе нужно самой!
Лиди смотрела на меня, как бы задумавшись.
— Я не так давала это молоко, как вы думаете. Я не за деньги его брала.
— А как? Откуда?
— Как? Откуда? — переспросила она. — Отсюда! — и ударила себя в грудь. — Малыши отсюда получают молоко, не из лавки!
Я взглянул на ее грудь и не увидел ничего особенного. Я не понимал, как может там быть молоко.
— Если ты хочешь, чтобы я тебе поверил, — сказал я, — покажи мне его тут, это молоко, — и я навел палец на ее грудь. — И дай мне попробовать, если оно, и в самом деле, тут!
Она долго не отвечала, потом вдруг сказала коротко:
— Уже нет! Что поделаешь? Вы всё выпили!
— Тогда покажи, где было!
— Черта лысого я вам покажу! Насмотрелись, пока сосали!
— Тогда я не верю ни одному твоему слову!
— Ну и ладно, — сказала она и снова взялась за шитье.
Я подошел к ней вплотную. Потрогал ее ногу. Она не оттолкнула меня. Тогда я обнял ногу всю целиком. Я доходил ей как раз до колен, когда она сидела. Она тряхнула коленями.
— Брысь! Понапрасну подлизываетесь, нет уже ни молока, ни бурдюка! Что было, то, говорю вам, вы и выпили! А бурдюк усох, пропал!
Я стал гладить ее колени, потом поднялся во весь рост и прижался лицом к этим костлявым коленям.