Но после стольких угроз мое упорство было уже сломлено, и я жаждал помощи против отца. Я позвонил. Какая-то большая девочка открыла дверь. Я сказал: я к господину учителю. Она вернулась, и я услышал: маленький Азарел пришел.
Здесь и там пооткрывались двери. Выглянули большие ученики: пансионеры. Я услышал удушливый запах пыли и капустный запах, но и это всё было совсем чужое, совершенно другое, чем запах капусты и пыльных ковров у нас!
Потом вышел господин учитель. В халате, с длинной трубкою, в очках, он медленно приблизился ко мне, волоча ноги. Потом веснушчато и безразлично спросил:
— Ну, что такое, сынок?
Я сказал смущенно:
— Я только хотел бы попросить господина учителя о чем-то.
А он:
— Ну?
— Мой отец рассердился на меня за обедом, потому что я спрашивал про Бога.
— Вот видишь, — отозвался он, — я тебе говорил: не умничай, Азарел.
Я продолжал:
— Господин учитель был прав, теперь отец сердится, а вечером, в храме, спросит у господина учителя, не говорил ли я чего-нибудь дурного про Бога в школе. Очень прошу вас, не выдавайте меня!
Он смотрел на меня своими колючими мышиными глазами.
— Ладно, — сказал он. — Не бойся. Я с ним поговорю.
— Большое спасибо, — и я помчался обратно.
Поздно! Дверь была закрыта.
Я перепугался до смерти.
Кто бы ни закрыл, думал я, мне надо войти. Надо позвонить.
Я бы хотел, чтобы звонок прозвенел как можно тише. Может быть, отец и не услышал бы, и я как-нибудь незаметно добрался бы до нашей комнаты.
Сперва я притронулся к нему так слабо, что он вообще не подал голоса. Потом нажал чуть сильнее. Но он по-прежнему молчал, ни звука. Я затаил дыхание и попробовал снова. Нажал так слабо, как только можно нажать. О, ужас, он сразу же закричал вовсю! После этого я немедленно услыхал голос двери из кабинета, как ее обычно открывал-закрывал отец. А потом — и его шаги. Всё бесполезно… Он сам открыл мне дверь. И раздраженно спросил:
— Где ты был?
Я весь сжался.
— Только спустился… ненадолго…
— Не знаешь разве, когда мы спим, нечего шататься!
Я молчал.
— Мало тебе того, что получил за обедом?
Я поспешил вон через кухню, вон с его глаз. Он, слышал я, вернулся к себе в кабинет. Кажется, думал я, он ни о чем не подозревает, и дверь захлопнул не он. С облегчением, поспешно достал я перевод Библии. И громким голосом завел: вначале сотворил Бог небо и землю…
Пусть слышит у себя в кабинете отец, что я учу, что я учу про Бога так, как он желает!
Но только я начал, входит отец.
— Иди-ка сюда, — говорит он.
Я стою перед ним, предчувствуя беду.
Он смотрит на меня пронзительно своими серо-стальными глазами.
— Ты ходил наверх к Вюрцу?
Я хотел солгать, но было поздно. Я покраснел. И он тут же это заметил.
— Значит, ходил. — И крикнул: — Немедленно скажи, зачем!
Мать, в соседней комнате, слышала всё, но, опасаясь новых волнений, не хотела выходить. Она позвала:
— Отец, иди сюда!
Мой отец не вошел к ней. Он остался стоять в дверях и сказал с раздражением:
— Видишь? Я ведь тебе говорил, что этот ребенок лжет!
Мать тоже подошла к двери. Мягким тоном, но все же с сердцем она сказала:
— Оставь его. Пусть сходит с ума, как хочет, мы больше с ним возиться не станем, все равно он плохо кончит! Иди сюда, и закрой дверь!
Но отец еще постоял какое-то время, не поддаваясь уговорам.
— Если не хочешь слушать, — сказал он моей матери, — оставайся в своей комнате! Оставайся! Но дальше так с этим ребенком идти не может, надо отучить его от вранья!
И он захлопнул дверь.
Потом встал передо мною с угрожающим видом:
— Что ты ему сказал там, наверху?
Я ответил угрюмо:
— Чтобы он меня не выдавал.
— А что ты ему говорил в школе?
— Только спросил, где Бог. И почему он не являлся нам тоже.
— Значит, — сказал он, — я был прав, что ты уже и в школе нагличал.
Я упорно защищался:
— Я не знал, что это наглость.
— Ах вот как! Не знал, что сыну священника не позволено задавать в школе такие вопросы? Позволено или не позволено? Не знаешь? Ты смеешь уверять, будто не знаешь?
Тут мать все-таки вошла. А отец продолжал:
— Где Бог? И почему он не является? Это что, твое дело? Ну, я тебе покажу!
И повернулся к матери.
Мать заломила руки.