— Уведи его! Я не знаю, что с ним сделаю!
Мать испуганно приблизилась ко мне и вытолкала из комнаты.
Я не сопротивлялся. В передней я упал на ковер. И так и остался лежать, лицом на полу. И бормоча:
— Нет Бога, нет, а вы лгуны и злые.
В муке и в ярости я кусал пол, так что всему лицу было больно.
— Пусть будет больно, — бормотал я, — еще больнее. Пусть! Все равно нет Бога, а вы лгуны и злые.
И еще, еще кусал, пока не стали кровоточить зубы.
— Нет, нет, нет.
Лгуны и злые…
Я услышал, как отец за моей спиной открыл дверь, но я не шевельнулся.
Отец переступил через меня и запер входную дверь; потом я услышал еще, что он заложил дверь железным засовом и повесил на него замок.
Мать вышла тоже.
Отец обратился ко мне:
— К замку не прикасайся, заруби себе на носу. А иначе жив не останешься. Как бы твоя мать за тебя ни просила. Не останешься.
— Он не будет выходить, — сказала моя мать, — да и не смог бы, и хватит с него того, что он получил. Это уж точно.
Отец вернулся к себе в кабинет.
Мать же сказала мне своим мягким голосом:
— Теперь уж нечего тут лежать. Иди в вашу комнату. Ты, постылый!
Я не шевельнулся. Она тоже ушла из передней.
Я полежал еще немного. Но пол уже не кусал, потому что очень устал. Тут я услыхал Эрнушко.
Он сделал вид, будто ему нужно зачем-то пройти через переднюю. Он сказал мне:
— Почему ты не встаешь? Какая от этого польза?
И сразу вслед за тем голос Олгушки:
— Видишь, вот чем это кончилось.
Я не ответил, по-прежнему лежал неподвижно.
Потом пришла из кухни Лиди.
— Вы мне не даете проходу, — сказала она.
Она принялась подбирать и свертывать, по обе стороны от меня, длинную дорожку, как было у нее заведено каждый вечер. Я вдыхал противный запах пыли, и, подступив ко мне со своим рулоном, Лиди снова сказала:
— Ну, двигайтесь наконец, у меня еще и другие дела есть!
Я не шевелился.
— Оставь меня, — сказал я.
— Мне не жалко, — сказала она, — по мне, так лежите себе хоть до вечера, только пустите подобрать ковер.
Она вытянула ковер из-под меня.
— Да, — сказала она, — я всегда говорила, что вы настоящий бесенок.
И тише, усмехаясь про себя:
— Но вашему отцу вы хорошо сказали, это правда. Вы и ваш отец! Два сапога пара. Настоящие безбожники. Я всегда это знала.
Я ждал, что мать сейчас позовет: «Ступай в храм с Эрнушко».
Но она не позвала.
Я видел, как Эрнушко ушел в храм один.
Я подумал: ну, конечно, они не пускают меня в храм, боятся, что я стану всем рассказывать, как обещал.
Начало темнеть. Пусть будет темно, подумал я, как можно темнее.
И пусть никогда не будет светло.
Ведь так или иначе, а всему конец.
Тут немедленно стал свет. Вошла моя мать, зажгла электричество и принялась накрывать на стол к ужину.
Она заговорила плаксиво, мягко:
— Ты знаешь, что ты наделал?
Я подумал: зачем мне ей отвечать? Я устал, и теперь она и так знает, что я про них думаю. Так или иначе, а всему конец.
Она расставляла холодные тарелки, одна рядом с другой, а я чувствовал, что голова и все тело так и горят от побоев.
Мать начала снова:
— Я всегда говорила, что ты не в своем уме, и по-другому не могу объяснить себе то, что ты наделал.
Я молчал.
Олгушка подавала матери вещи с подноса, а та расставляла и раскладывала по столу, сейчас — поджаренные булочки для отца, потом вино и минеральную воду.
И продолжала:
— Как видно, ты хочешь, чтобы отец умер от волнений. Или чтобы он по твоей милости впал в грех и убил тебя. Чего ты хочешь? С тех пор, как ты родился, вся наша жизнь из-за тебя одно волнение.
Теперь она клала по местам столовые приборы.
— Я серьезно говорю: иногда я думаю, что ты вовсе и не наш ребенок. Что тебя занес к нам какой-то злой дух. Нам на погибель.
Она остановилась и воскликнула:
— Чтобы ребенок так говорил с родным отцом и родной матерью!
И еще громче:
— Еврейский ребенок! Сын священнослужителя!
Теперь я увидел, что мое обычное место за столом мать оставила пустым.
Я подумал: не хотят, чтобы я ел за их столом. Ладно.
Теперь мать расставляла стаканы:
— Ты думаешь, что можешь судить твоего отца? Да будь ты и в сто раз старше, все равно не можешь. Ты что, не знаешь? Что хуже этого греха на свете нет? Даже если бы твой отец был в сто раз хуже, чем какой он хороший, все равно нельзя тебе его судить. Отец — это свято. Я никогда даже подумать не смела ничего дурного о моем отце. Упокой его Бог. Ни о моей матери. Ни твой отец — о своем. И твои брат с сестрой, я уверена, никогда ничего подобного не думали. Что ты наделал, Бог тебе этого никогда не простит. Вот увидишь. Запомни мои слова. Увидишь, какая будет твоя жизнь. В слезах будешь вспоминать про нас и про нынешний день, когда я тебе это сказала.