— Нет, — ответил я, — я не хочу туда, где отца уважают и знают. И если здесь отца уважают все евреи, тогда я не хочу ни к кому из них.
— Но тогда куда же? Совсем незнакомых евреев здесь нет. Разве что — из верующих по старинке. Но они наши враги. Ты же не хочешь к ним?
— Нет, — сказал я, — я к пейсатым не пойду.
— Ну так? — сказала моя мать.
И снова я поглядел искоса. И подумал: вот теперь тебе будет больно от того, что я скажу.
И ответил:
— Тогда уж лучше я бы пошел в ученье к…
Мать поглядела на меня:
— К кому?
И я выговорил:
— К христианам.
Она густо покраснела, в глазах был гнев:
— Чтобы опозорить отца и, в конце концов, выкреститься?! Нет! нет! — воскликнула она. — Тогда уж лучше в исправительную колонию! Я сама скажу!
С этими словами она вышла, и я услыхал ее перед дверью:
— Что это вы здесь подслушиваете?
Лиди отвечала:
— Я не подслушиваю, хозяин велел, чтобы я берегла ключ, вот он, у меня. И запирала бы дверь.
— Не надо, — сказала моя мать, — теперь он будет у меня. А вы кончайте свои дела на кухне.
— По мне, и так ладно.
Лиди ушла, мать тоже ушла.
Я остался наедине с кофе.
Кофе глядел на меня.
— Я уже остыл, но еще вкусный, а ты голоден.
— Нет, — сказал я, — здесь ничего есть не хочу.
— Осел, — сказал кофе, — что бы ни произошло, «пища дает силу». После еды ты легче будешь переносить побои, которые тебя еще ожидают.
— Неправда, — ответил я. — Если я тебя выпью, я только стану еще трусливее.
— Ладно, — сказал кофе уже покладистее, — но если я здесь, ты меня все-таки выпьешь.
— Тогда лучше не будь здесь. — Я отворил окно, вылил кофе и выбросил булочку. Она уже падала, когда усмехнулась мне своей румяной физиономией:
— Ты об этом пожалеть!
Я поглядел ей вслед. Она лежала на дороге, на булыжной мостовой, в осенней грязи.
Я глядел на улицу.
Конечно, — думал я, — надо бежать. Потому что теперь они будут бояться еще из-за христиан. И наверняка отдадут в исправительную колонию. Но и христиане мне не нужны. Никто мне не нужен. Я хочу только быть плохим, плохим, как можно хуже, и никогда не бояться.
Я встал перед зеркалом и оскалил зубы.
Вот так, — подумал я. — Словно бешеная собака. Вот какой я буду.
Моя мать как будто почуяла, что больше бояться я не буду, и скоро вернулась.
Да, она боялась из-за христиан.
И сказала:
— Послушай, Дюри, в последний раз прихожу к тебе, и если ты все еще не одумался, можешь идти в ученье, к кому хочешь. Не обязательно здесь, можешь поехать в другой город, где у нас есть какая-нибудь родня. Родня только потому нужна, чтобы ты не был совсем один и не попал в дурную компанию. Это я тоже берусь уладить с твоим отцом, только не сходи с ума, не говори отцу, что хочешь идти учеником в христианское заведение здесь, в нашем городе, и что потом выкрестишься.
Я смотрел на нее испытующе. Думал:
Назло буду говорить про них, про христиан. И назло буду их хвалить. Пусть вам будет больно.
И сказал:
— Почему не говорить? Вполне возможно, что среди них есть люди намного лучше, чем отец. Не все кидаются камнями, кричат на меня и сбивают с меня шапку, это всё больше немецкие мальчишки, да и то не все подряд. Возможно, что остальные вполне хорошие. До сих пор я только от вас про них слышал, что они нас не любят, что думают про нас одно только дурное, что они и такие, и сякие. Но почему мне всегда вам верить, когда вы меня бьете? Что, если все это неправда, и вы только затем так говорите, чтобы я ни с кем из них не разговаривал, боялся их и чтобы вы были правы, как всегда? Почему? И даже если верно, что все они драчуны, они правы — по крайней мере, не такие трусы, как вы, и каким был я, но больше не буду. И если они пьяницы, пусть будут пьяницы, если им нравится палинка, я тоже буду пить, если она придется мне по вкусу. А что они не любят свои семьи, так наверняка те заслужили, и за что их любить, за что, когда и я не желаю любить вас, раз вы такие, как вы есть? А что они не записывают всё, как отец, и что не подсчитывают так же, это только к лучшему. Скоро я все про них узнаю от них самих.
— Я не говорю, — возразила мать, — чтобы ты с ними не разговаривал. Ведь ты видишь, Эрнушко уже ходит в одну школу с ними. Я только говорю, что, если ты хочешь пойти в ученье, есть достаточно хороших еврейских заведений, и что если не хочешь здесь, можешь отправиться в другой город. Это всё, чего я желаю. И еще, чтобы ты не говорил твоему отцу эти безумные вещи насчет крещения.