Я бы хотел тоже его испытать. Может, это и вправду какая-то болезнь, какая-то «беда», и мне надо бы пожалеть мать по этой причине, но теперь уже поздно, а в присутствии отца и невозможно для меня.
Отец все ходил взад-вперед. И я думал:
Попусту! она не решится быть настоящей матерью, потому что «боится за свое сердце», а может, все это одна трусость, из-за нее-то она и не смеет быть настоящей матерью или не хочет.
Она заговорила:
— Так, уже прошло. Пойдем, отец.
Отец ответил:
— Нет, иди одна. Мне надо покончить с этим ребенком. Так дольше продолжаться не может. Эти волнения и беспорядок я дольше терпеть не могу.
И я уже чувствовал по голосу, что он снова сердится. Я подумал:
Теперь, если он опять ударит, буду кусаться. И как бы ни бил, не перестану кусаться. И если убьет, «замараю его совесть».
Но тут вступила моя мать:
— Только не кричи снова. — Она встала и позвала: — Пойдем, я хочу сперва поговорить с тобой.
Они вышли, но отец оставил дверь открытой. Я видел, что он хотел бы сразу вернуться и «покончить» со всем. И я повторял снова и снова: если он ударит, я буду кусаться, буду кусаться…
Вдруг я услышал смех матери. Да, подумал я, вот она уже подлизывается к отцу. И очень рассердился на нее за это. Я прислушался. Отец говорил раздраженно:
— Ты что же думаешь — что я ему стану что-то обещать?
Мать опять засмеялась таким смехом:
— Ну, отец, отец…
Наверно, шепнула ему что-то, и, по ответу отца, я догадался, что именно. Он сказал в сердцах:
— Даже в шутку — нет! Подумать только! Может быть, я еще буду просить у него прощения?
Да, — подумал я, — она в шутку и подхалимничая выпрашивала у отца то, о чем я просил ее так серьезно.
Но он и в шутку не согласен!!
Ладно, — твердил я, — кусать, кусать, если ударит, кусать…
Оба вошли вместе. И отец строго сказал:
— Довольно этих историй. Хочешь ты вести себя пристойно и слушаться или нет?
Я почувствовал: пришла «последняя» минута. Сердце билось неистово. И я подумал:
Это же сердцебиение, какое бывает у нее, и та же трусость.
Я смотрел в пол. Но ты будь настороже! Не будь трусом!
И обратился не к отцу, а к матери:
— Смотрите, теперь я знаю и то, почему ваше сердце всегда колотится, и сейчас тоже, хоть я и маленький, а знаю. Потому колотится, что вы всегда так боитесь. Мое тоже колотится сейчас от страха… Но я все равно не стану бояться отца, и вы не бойтесь своего сердцебиения и будьте настоящей матерью, как я просил.
Попусту. Она сказала только:
— Я уже говорила с твоим отцом. Теперь твоя очередь. Дай обещание.
Я повернулся к ней горько:
— Я чтобы обещал? — сказал я. — Я знал, что только этого вам и нужно!
И отец с прежним вопросом:
— В последний раз спрашиваю, хочешь ты вести себя пристойно?
Я ответил:
— Ничего не хочу, только отпустите меня, я уйду.
Мой отец, бледный и суровый:
— Можешь идти! Но насовсем! И этого порога больше не переступишь. Даже если будешь подыхать с голода. Я для тебя больше не существую.
Теперь мать:
— Пускай уходит. Он еще одумается после.
— Сюда ему дорога заказана, — сказал отец, — кончено.
— Хорошо, — сказал я, — только было бы кончено.
И двинулся. Но со страхом, потому что чувствовал, он хочет еще раз меня ударить, в последний раз. И правда, едва я шагнул к двери, он кинулся следом и схватил меня.
Мать закричала:
— Отец!
И я, весь дрожа:
— Если ударите, буду кусаться, и если будете бить насмерть, все равно не перестану, и тогда замараю вашу совесть!
— Отпусти его, — сказала мать, и отец отпустил.
— Нет, — сказал он хрипло, — больше не стану пачкать о тебя руки. Убирайся!
С этими словами он ринулся в спальню. Мать показала мне глазами, чтобы я вышел и ждал снаружи.
Но я сказал:
— Вы не посмели быть настоящею матерью. Да, не посмели! Теперь все кончено, так и знайте!
И вышел, как был, с непокрытой головой, в прихожую, на лестницу, на улицу.
Снаружи было очень грязно и холодно.
Я остановился перед домом.
Так, наконец-то! Наконец ты решился сделать то, чего столько раз хотел. Наконец! Наконец!
Только теперь не бойся «простыть», как ночью, и о том не заботься, что будешь голоден, не бойся ничего, а только иди вперед и вперед, до самого вечера, а вечер — так и так пятничный, и ты вернешься к храму, и подождешь, когда твой отец будет говорить, и как раз когда он сложит руки, и подымет глаза к небу, и произнесет, как обычно: «Боже, всемогущий и милосердный, охрани бедных, малых, сирот и всех страждущих», — тогда ты вдруг быстро войдешь, встанешь рядом и крикнешь: