– Спасибо, что подвез, – девушка кладет руку на его кисть в благодарном жесте.
Она перевела взгляд на друга и сразу уловила перемену в нём: на его лице застыли смятение и напряжённая озабоченность. И вдруг, почти отчаянно, он накрыл её руку своей ладонью и резко наклонился вперёд. Эмилия инстинктивно дёрнулась назад, ударившись спиной о дверь. Сила этого отстранения была неприятной и говорящей. Она уставилась на него, не понимая, а в воздухе повисла резкая, неловкая напряжённость.
– Паш, ты что? – не договаривает, боясь обжечь его словами. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. От шока сердце бьется в висках.
– Почему, Эмилия? – руки парня бессильно падают на колени, а глаза загораются недобрым огоньком.
– Паша, – девушка пытается замять все, спасти ситуацию. Сжимает его руку, просит посмотреть в глаза.
– Почему с Германом, начальником, но не со мной? – звучит отчаянно, ядовито тихо, с надрывом. Паша не кричит, не делает резких выпадов, но атмосфера в машине накаляется. Физически ощутимыми становятся ярость, обида и боль друга. Эмилия чувствует горечь на языке и тупую боль в груди.
– Паша, пожалуйста, – почти умоляюще, заставляя прийти в себя, посмотреть на девушку снова как на подругу. Эми чувствует, как ускользает дружба, как словно песок через пальцы высыпается вся связь, выстроенная годами.
– Иди домой, – он снова берет себя под контроль, возвращаясь к тому Паше, которого девушка знает. Голос звучит ровно и глухо, будто ничего не произошло. Эмилии становится не по себе от этого зрелища, и чувство досады начинает медленно разъедать изнутри.
Выскакивает из машины под дождь, быстрым шагом добирается до козырька подъезда. Притормаживает только тогда, когда ледяные капли перестают падать за шиворот и на разгоряченные щеки. Оборачивается, задерживая дыхание. Пару секунд разглядывает автомобиль друга, прежде чем потянуться к подъездной двери. Желтый свет фар старенькой машины исчезает за поворотом, когда девушка открывает тяжелую металлическую дверь и скрывается в сером коридоре. На душе неспокойно, горько, тошно. Шаткое равновесие, стоившее ей больших усилий, снова нарушилось.
Дом встречает болтовнёй из телевизора, приглушенным светом на кухне и холодом. Мать последнее время чувствовала себя лучше и даже проветривала помещения, потому что озноб прошел. Вот и сейчас через приоткрытое окно на подоконник кухни падали маленькие капельки воды, дул холодный ночной ветерок.
– Привет, не промокла? – женщина не вставала с дивана, лишь чуть приподнялась, изображая заинтересованность. Обиды Эми никогда не исчезали, но чаще всего она заталкивала их поглубже, хоронила внутри, заставляя себя помнить, что мать очень больна и нуждается в помощи. Сегодня был не такой день: девушка слишком вымоталась, а потом еще и ситуация в машине выбила её из колеи.
– Нет, я в ванну, – захлопывает дверь небольшой комнатушки, отделанной старенькой, где-то уже сколотой и пожелтевшей плиточкой. Волковой до одури хочется прогнать это чувство, поселившееся в горле и груди, снять с себя тоску и разочарование, упавшие непосильным грузом на плечи, смыть дрожь, не утихающую после выхода из старенькой ауди.
Девушка раздевается перед небольшим зеркалом, кидает вещи на стиралку, разглядывая тело в отражении. Шрамы на спине напоминают о том, какого было жить с матерью и её ухажерами, тени под глазами говорят о том, как она вымоталась, устала бегать и крутиться ради спасения той, кто её ни разу не спасал. Исхудавшие руки, выпирающие ребра кости на бедрах свидетельствуют о неделях истощения и перенапряжения. Эми старалась есть как можно больше, пыталась вернуться в свой нормальный вес отчаянно, остервенело. Раньше она могла позволить себе занятия в зале два раза в неделю, если были хорошие месяцы, то и следила за питанием для роста мышц, а теперь совсем потухла. Виной тому была болезнь Елены Геннадьевны, пожирающая не только саму женщину.
Эмилия залазит в уже почти набравшуюся горячу ванну, откидывается спиной, закрывая глаза и позволяя телу расслабиться в воде. Мысли хаотичны, кружатся в голове ураганом, сметают все на своем пути.
– Паша хотел меня поцеловать, – произносит сама себе под нос, уставляясь на свои пальцы, рассматривая ногти и маленькие ранки, фокусируясь на ожоге, который сегодня все пытался увидеть Герман.
Волковой было стыдно, что она не замечала симпатии Паши. Быть может, если бы девушка больше фокусировалась на нем, его переживаниях, то смогла бы подметить, пресечь или постараться перевести в иное русло. Он никогда не воспринимался ей как парень, объект симпатии, всегда был «тем самым другом Пашкой», за что стало до одури стыдно. В груди ощутимо саднило. Она видела боль, отразившуюся на лице друга перед тем, как он попросил её покинуть машину. Видела печаль, залегшую в морщинки его лица, возникшую резко и ошеломительно. Хотелось извиниться, попросить прощения за то, что она не может дать ему желаемого. Она надеялась, что всё забудется. Что он поймёт: его чувства – лишь плод одиночества и привычки к её вниманию, а не настоящая симпатия. Она твердила это себе снова и снова, натирая кожу мочалкой до красноты, отчаянно желая, чтобы это была правда. Но от осознания, что не может ответить взаимностью другу, становилось только горше.