Герман медленно опускается рядом с ней на пол. Смотрит на девушку, ожидая её реакции, сопротивления. Видит в глазах, в отчаянной дрожи, как она нуждается в том, чтобы ей протянули руку. И он не может игнорировать этот немой зов, как ни старается сохранить маску врага. Вдруг остро, почти физически, представляется иная реальность: будь они в других обстоятельствах, всё могло сложиться иначе. Не пришлось бы разрываться между холодным расчётом и этим щемящим желанием просто быть рядом.
Девушка не перестает дрожать, а гроза за окном только усиливается. Герман оправдывает себя тем, что Эмилия выглядит жалкой и раздавленной, отчаянно нуждающейся в ком-либо. Подвигается ближе медленно, кладет ей руку на плечо, едва сжимая в своеобразной поддержке.
Когда из груди девушки вырывается очередное рыдание, а сама она зажимает уши, Высоцкий позволяет себе то, чего требует сердце. Обхватывает её двумя руками, становится около неё на колени, нависая щитом, укрывая у себя на груди. Прижимает её макушку подбородком, вдыхая запах свежести и мяты. Тепло расползается по груди, отчего ему хочется сразу же оторваться, сбежать. Интуитивно парень понимает, что он ей нужен здесь и сейчас. Их вражда не кончится сегодня, завтра или через неделю, но этот миг становится иным. Сейчас он просто даёт ей то, чего она лишена: пристанище и поддержку. И, забирая её дрожь, чувствует, как в нём самом что-то прорастает – тревожное и живое, оно теплится в груди и опутывает сердце.
Согретая теплом его тела, Эмилия не сразу приходит в себя. Сквозь пелену ужаса до девушки доносится тихое: «Дыши со мной». Спиной она чувствует, как грудь Германа опускается и поднимается, и она повторяет за ним, делая глубокие вдохи. В его объятиях, грубых и неожиданно надёжных, она находит временное убежище. Паника отступает медленно, шаг за шагом, с каждым сделанным вдохом. Только когда слезы перестают течь, Герман чуть отстраняется, не чувствуя больше дрожи хрупкого тела под пальцами. Едва сдерживает желание взять её лицо в руки, заглянуть в глаза, найти там то же чувство, что поглотило за эти пару секунд его.
– Лучше? – благодарность поднимается теплой волной, когда Эмилия различает в его голосе заботу и сочувствие. За окном продолжает грохотать, но самообладание постепенно возвращается и умение скрывать первобытный страх грозы вместе с ним.
Волкова не спешит отстраняться, скорее делает то, чего они оба не ожидают. Она разворачивается, едва слышно говорит «почти» и обнимает парня, растворяясь в тепле его груди, «укутываясь» в этот миг, когда они стали на пару минут просто людьми, а не злейшими врагами. Она сопит ему в грудь, пальцами сжимая спину. Герман слышит, как стучит сердце девушки, чувствует её хрупкие плечи, дышит её запахом. Где-то на задворках сознания, сквозь волну сочувствия, пробивается привычное чувство: острое, собственническое. И вместе с ним приходит теплый, назойливый импульс желания. Даже в эту минуту тишины и покоя его настигает мысль: он хочет её заполучить. Эмилия стала наваждением, недостижимой целью, от которой невозможно отказаться.
– Все, закругляйся, – старается натянуть на себя прежнюю язвительную и ядовитую маску, когда понимает, что с каждой секундой этих объятий проникается симпатией к девушке, когда чувствует, что каждый миг привязывает его все сильнее.
Эмилия отстраняется, прошептав едва слышное «спасибо». Она выглядит разбитой: размазанная тушь, заплаканные глаза, подрагивающие плечи. Но Герман видит и другое: припухлость губ, растрепанные волосы, блеск благодарности в глазах. Он резко встряхивает головой, скидывая наваждение, и поднимается на ноги.
– Мы все еще враги, – бросает ей с привычным ядом, делая вид, что между ними ничего не было. Ни объятий, ни общего ритма дыхания.
– Конечно, – девушка утирает размазанные тени под глазами. её взгляд, на секунду ставший мягким, снова леденеет. Грудь щемит странной болью.
Оглушительный раскат грома за окном разрывает зыбкую тишину, повисшую перед его уходом. Мгновение человечности окончено. Дверь в кладовку захлопывается, оставляя Эмилию одну с эхом грома и остатками его тепла на плечах. Его взгляд, наполненный заботой и сочувствием, не выходит из головы.
Глава двенадцатая
Гудела музыка, сияли огни стробоскопов и разноцветных лампочек, фонариков, смеялись люди и звенели бокалы. В воздухе пахло спиртом, дорогим табаком и сотнями разных духов, смешавшихся в общую сладковатую яркую какофонию. В приглушенном свете, сидя почти в самом углу, подальше от настырных коллег или слишком громких гостей, Эмилия пила коктейль с джином. Подработка отменилась, а потому стажерка была предоставлена сама себе на этот вечер.