Девушка остро ощутила свое одиночество, когда поднялась после конца рабочего дня по главной лестнице и зашла в бар «Полночного солнца», ведомая желанием перекусить и выпить. Внутри было гадко, неуютно, что-то яростно завывало, требовало исправить положение. Эмилия пережила трудный, полный боли и отчаяния день, завершающийся, к тому же, одиноким распитием в баре. Девушка вдруг подумала, что хуже и быть не могло. Единственная опора, семья, которая заменила ей мать и отца, её важные, нужные друзья отвернулись на время или, может быть, навсегда. Волкова знала, что её вина тут сугубо косвенная: она не могла заставить себя любить Пашу и ответить ему взаимностью, но девушке все равно до рези в глазах, до чувства тяжести в груди было стыдно и больно. Она теряла друзей, смотрела, как они уходят от нее, и не могла ничего поделать. Ей хотелось позвонить, извиняться, рыдать в трубку. Но другая часть настаивала: Маша переступила черту, а Паша мог всё нафантазировать. Эта внутренняя схватка между отчаянием и гордостью сковала её намертво, не давая ничего сделать.
Горький привкус на языке отвлек от размышлений, вернул в реальность. Девушка перекусила печеной картошкой, и теперь на её столике красовался только квадратный стакан из плотного стекла. Она любила джин еще с подростковых лет, когда они с близнецами покупали в качестве празднования дней рождений бутылки и распивали на троих. Тогда это все ощущалось круто, невероятно «взросло» и по-особенному, теперь же джин был просто напитком, а Эмилия давно не школьницей, которую могут отругать за перегар.
– Обновим? – мимо проходя, к ней склонился привлекательный мальчик-официант.
Девушка кивнула, прожигая его глазами. Хотелось отвлечь себя, увести мысли в совершенно другое русло, но она редко так поступала. Последний раз, когда девушка отдалась желанию провести ночь с парнем, которого едва встретила, обернулся теперь непонятными отношениями с Германом Высоцким и смятением в её голове.
– Спасибо, – голос теряется в шуме музыки, голосах людей, задорном смехе.
Волкова оглядывается по сторонам, ища, на что переключить свое внимание, желая зацепиться хоть за что-то, не напоминающее о насущных проблемах. Становится горько: она не подходит даже к этому яркому, задорному и веселому миру. Чужая в мире Германа, где все блестит, сверкает, где главная Кристина. Чужая в собственном доме, где царит атмосфера обиды, старых ран и болезни, сжигающей изнутри как мать, так и дочь, пытающуюся её спасти. Чужая для своих лучших друзей сейчас, пока внутри Паши теплятся какие-то чувства к ней, а Маша на взводе.
Около деревянных дверей, ведущих в холл гостиницы, мелькает под светом фонарей черная макушка. Волкова всего на секунду думает, что это Герман Высоцкий, и внутри разливается странное чувство: смесь нежелания видеть его снова и гнетущей, сильной жажды быть обнаруженной им. Её преследовала мысль, что в кладовке они оба на время перестали быть врагами. И что его помощь сработала с пугающей эффективностью: она пришла в себя гораздо быстрее, чем обычно.
Темная макушка оказалась не Германом, и девушка разочарованно выдохнула, утыкаясь снова в свой стакан, постукивая по нему ноготками в раздумьях. её разрывали противоречия: хотелось быть найденной, получить желанное внимание соперника, и скрыться, сжаться в углу, не попадаясь больше никому на глаза. Мысли о доме ложились на хрупки плечи грузом: там её ждали только боль, печаль и ядовитая болезнь матери.
Когда время перевалило за девять вечера, Эмилия собралась с силами и встала с насиженного места. От выпитого клонило ко сну, а внутри тлело чувство, что еще чуть-чуть – и она сорвется. Эмилия расплатилась, оставив чаевые. Проходя мимо балкона, она вдруг отчетливо ощутила желание выйти на воздух. Ведомая мгновенной прихотью, Волкова распахнула двери и вышла к живительной прохладе. Гроза оставила свой след: небо было черным, укрытым густыми тучами, в воздухе до сих пор пахло азотом, мокрым асфальтом и влажной землей. Сквозь эту сырость пробивался пьянящий аромат цветущих кустов у входа. Эмилия прислонилась к перилам, позволяя ветру остудить разгорячённую кожу и растрепать волосы.
– Тяжелый день, – пробормотала она, опираясь на ограждение, продолжая разглядывать город, мигающий в темноте разноцветными огнями, небо, скрывающее звезды и луну, отчаянно пробивающуюся в разрывы между тучами.
***
Как только красивая ножка в дорогущей туфельке переступила порог, Герман понял, что Кристина не вписывается в тишину и отрешенность его квартиры. Дело было не в несовместимости «дорогой» Кристины и «дешевой» квартиры, совсем нет. Жилье у Германа было первоклассное: отец тогда еще уважал его и приобрел хорошую квартиру, нанял лучших дизайнеров по интерьеру, вследствие чего дома парня напоминал жилье с обложки журнала об элитной недвижимости. Дело было в том, что Кристина, энергичная, живая и не обремененная тяготами «простых смертных», была здесь чужой. Эти стены, пропитанные его отчуждением и молчаливой яростью, были для Ермолиной чужими. Но Кристина улыбалась, щебетала, скользя по паркету в гостевых тапочках. И глядя на неё в этом безупречном, безличном интерьере, где не было ни одной его настоящей вещи, Герман чувствовал себя вдвойне одиноко.