***
Плотные кучевые тучи постепенно отползали в противоположную от города сторону, открывая вид на чистое небо. Волкова проснулась с тяжёлой, свинцовой головой и тошнотворной ломотой во всём теле. Усталость смешалась с выпитым накануне джином, усугубляя состояние девушки. Этот понедельник ощущался не просто тяжёлым днём. Он был похож на личное наказание.
Выйдя из комнатки, девушка поежилась. Либо она, либо её мать забыли закрыть на ночь окно, а потому в шесть утра в квартире было до стука в зубах холодно. Закутавшись в висящий на дверце ванной халат, она быстрым шагом подбежала к форточке и захлопнула источник пробирающегося под кожу холодного ветра. Несмотря на солнечную погоду, температура из-за грозы и нескольких дней, наполненных моросящим дождем и ливнями, была ниже среднего. Прошлепав в комнату, Волкова натянула шерстяные носки, еще плотнее укуталась, завязывая халат, пошла в ванную в попытке привести себя в порядок и «оживить». Девушка чувствовала себя разбитой и опустошённой, однако ни взять паузу, ни отменить предстоящий день, обещавший быть долгим и трудным, она не могла.
Взбодрившись сначала прохладной водой, а потом и кружкой крепкого кофе, Эми все равно чувствовала себя раздавлено: разболелась голова, внутри было странное ощущение ни то тошноты, ни то уныния.
– Доброе утро, – мама вышла из комнаты неспеша, придерживаясь за стенку. Время неумолимо близилось к крайнему сроку, а конверт с отложенной суммой пополнялся медленнее, чем хотелось бы.
– Привет, – Эми шмыгнула носом, стараясь не зацикливаться на состоянии матери и горящих сроках.
Достала из холодильника йогурт, из хлебницы остатки батона и закинула в тостер. Когда девушка съехала еще в семнадцать, она обзавелась необходимыми удобными мелочами, каких никогда не было в отчем доме. И конечно, возвращаясь к матери, она захватила и маленькую дешевую кофемашину, и тостер, и красивую посуду. Теперь это все выглядело насмешкой, издевкой над прошлой хорошей и беззаботной жизнью.
– Плохо себя чувствуешь? – девушка не оставила без внимания хромую походку и бледность Елены Геннадьевны.
– Да, но ничего, я плохо спала, – женщина уселась на насиженное место к телевизору, глянула на дочь, оценивающе пробегаясь по её зеленоватой коже, синякам и явному недомоганию.
– Похмелье, – девушка пресекает вопросы, отправляя в рот ложку йогурта. Жестом спрашивает, не хочет ли мать тоже, подает такую же коробочку из холодильника и женщине. Маленькие жесты заботы, медленно, но верно возвращавшие в отношение то, чего не хватило в юности.
Едят в тишине, изредка кидая друг на друга озабоченные взгляды. Каждая задумывается о своем: Эмилия о предстоящем рабочем дне и противостоянии всему миру теперь уже без поддержки близнецов, а мать о том, как боль концентрируется внутри, разливается по телу с утра и не прекращается даже ночью. Елена Геннадьевна просила помощи у дочери, стыдливо опуская глаза. Она могла бы настоять на обязательствах, но не имела на это прав и не хотела портить то хрупкое и нежное, что спустя столько лет между ними возрождалось. Апеллировала к доброте и отзывчивости дочери, раз за разом удивляясь, что Эмилия выросла светлым и добрым человеком вопреки, а не благодаря. И всё же, говоря с дочерью, Елена Геннадьевна упрямо преуменьшала тяжесть своего состояния. Несмотря на небольшие «просветления», когда боль отступала, женщина все чаще чувствовала, как горят её органы, как нечто внутри пожирает ее, не оставляя ни кусочка.
***
Волкова плелась в кабинет стажеров нарочито медленно, морально готовясь к новому трудному дню. Оглянувшись по сторонам, она не заметила Софии и улыбнулась. Передышка от презрительного взгляда и очередной «подножки» в выполнении задания позволила облегченной ухмылке растянуться на губах. Когда стажерка дошла до их с Германом кабинета, парня там еще не было. Девушка позволила себе плюхнуться на свое кресло, закрыть лицо руками, издать стон недовольства и усталости. Хотелось вернуться в прошлый вечер и отказаться от стакана с крепким алкоголем. Последние пару дней Эми пристрастилась к горячительным напиткам. Виной тому были испепеляющие одиночество и тоска, поселившиеся комом в груди после ссоры с Марией. Эмилия скучала по близнецам и хотела позвонить им, помириться, но отголоски гордости диктовали свои правила. «Если они решили, что им лучше без нее, так зачем за ними бежать и падать в ноги?», – зло, колко, лопаясь от жгучей обиды. Нечто важное внутри рушилось, но эта мысль не позволяла переступить через себя и пойти на примирение первой.