– Можем быть свободны? – девушка подает голос первая, рассматривая усеянное еле-еле заметными морщинками лицо секретарши нарочито внимательно, изучающе.
– Да, с утра отчет, дерзайте, – не желает удачи намеренно, встает со столы рывком и скрывается в кабинете у Шилова. Напоследок стажеры слышат, как сладко она обращается к руководителю, как стелется перед ним не стесняясь. Герман презрительно фыркает, неосознанно поглядывая на Эмилию. Он ждет её реакции. И она дает ему желаемое: позволяет себе улыбнуться уголком губ. Не из радости, а скорее устало и с пониманием. Крошечный жест солидарности. На секунду в воздухе повисло нечто общее: тихое, язвительное понимание, что они в одной лодке против всего этого цирка.
Эмилия спустилась на кухню в разгар обеда. Всюду сновали официанты, повара были в запарке, а потому девушка аккуратненько протиснулась в кофеварке, сделала себе напиток, ухватила с согласного кивка Елены Андреевной два хачапури и удалилась, пока не попала в какую-нибудь неурядицу. Голова продолжала раскалываться, недомогание и тошнота стали спутниками этого дня. Девушка надеялась, что перекус поможет ей собраться, чтобы выполнить задание и сохранить стажировку. Слова Шилова отражались в голове эхом, всплывали раз за разом в памяти, заставляя расстраиваться. Девушка шла по коридору в задумчивости, когда услышала очередной разговор на повышенных тонах в офисе. Наученная прошлым опытом, она бесцеремонно зашла, обозначая для Германа свое присутствие. Молча положила ему на стол одну лепешку, бог знает, почему вообще взятую для соперника, уселась на свое место, впиваясь зубами в свежую теплую булку и запивая кофе из стаканчика. Взгляд Высоцкого на пару мгновений теплеет: её забота отозвалась в нем щемящим чувством в груди. Отворачивается, понижает голос, возвращаясь к диалогу по телефону. Шепот звучит едко, колко. Эмилия с беспокойством разглядывает сведенные брови и напряженные скулы, прежде чем отругать себя за интерес.
– Папа, я хочу знать, что с ней все в порядке, – почти шипит в трубку, больше не волнуясь о том, что Эмилия услышит и что-то поймет. В этот миг он уже не думал о том, что Эмилия может услышать и понять слишком много. Что-то между ними переломилось, сдвинулось с мертвой точки. Он переступил невидимую черту, за которой звонок отцу перестал быть постыдной тайной, но все также держался на расстоянии, укрывая свою тайну за сотней замков.
– Герман, мне плевать, ясно? Твоя обязанность платить деньги каждый месяц и не влезать больше в эту семью, никаких прав, никаких желаний у тебя нет, ты понял? – рев в трубке такой громкий, что Эми слышит обрывки фраз. Внутри становится неспокойно, горько, когда она видит Германа таким, когда слышит слова его отца.
– Я исправно выполняю твои желания и взамен только прошу, чтобы ты не запрещал нам с ней общаться, –девушка старательно делает вид, будто заинтересована тянущимся с булочки сыром или пенкой на капучино. Размышляет о том, что на позапрошлой неделе Герман был с ней рядом, когда она отчаянно нуждалась в том, кто подставит плечо, и теперь настало время отплатить ему той же доброй монетой.
– Я сказал нет, – звонок прерывается, Высоцкий шумно выдыхает, сжимая в руках телефон. Бросает взгляд на сочувствующую, смотрящую печально и с пониманием, Эмилию, фыркает и снова натягивает маску.
– Чего тебе? – ядовито, с нескрываемой злобой, отталкивая Эми как можно дальше, не давая ей повода подумать, что между ними что-то поменялось.
– Все хорошо? – просила она, намеренно проигнорировав его колючую агрессию. В её голосе была слабая, но упрямая надежда, что они смогут переступить через этот привычный порог злости. Девушка касается его руки нежно, заставляя на миг замереть. Тепло её прикосновения отдается дрожью в теле, спутывает мысли.
– Отвали, – Герман почти не смотрит на нее, борясь с накатившими чувствами. Давит в себе ощущение, что её забота – то, чего ему так не хватает, что он хочет, чтобы девушка касалась его еще и еще.
Парень дистанцируется, садится за свой стол, вгрызаясь в любезно преподнесенный девушкой перекус, молчит, не говоря даже слов благодарности. Волкова прикрывает глаза, утихомиривая печаль и непонимание, забившиеся внутри. Её ум лихорадочно искал разумные, нейтральные объяснения: стресс, плохой день, врождённая резкость. Что угодно, лишь бы оправдать его и унять щемящее, не подчиняющееся логике и разуму, чувство.