– Эмилия Андреевна, вы не поняли с утра шаткости своего положения? – Шилов не слушает оправданий. Он входит во вкус, распаляется.
– Я все понимаю, Михаил Иванович, – покорно опускает голову, отходя к столам, пытаясь отодвинуться от руководителя как можно дальше, унять дрожь в коленках и утихомирить ужас, плещущийся внутри.
Шилов подкрадывается медленно, едва ощутимо сокращая дистанцию между ними. С интересом осматривается. Эта ручка была визиткой, оставленной на виду. Признаком статуса, наивной попыткой заявить о себе, ставшей удобной зацепкой для того, кто умеет читать между строк.
– Высоцкий просто мальчишка, которому нечем заняться, – говорит будто сам себе, приближаясь еще на пару сантиметров, вынуждая девушку осесть на свое рабочее место. Она старается взять себя в руки, сохраняет непроницаемость и холодность, а внутри все кричит, плачет и стонет от ужаса.
– Михаил Иванович, может, поговорим у вас в кабинете? Я готова выслушать все замечания по поводу работы, – говорит спокойно, стараясь поймать взгляд руководителя, выцепить его глаза и заставить выполнить просьбу. Конечно, ничего не выходит.
Девушка опасливо озирается на дверь, боясь заметить там темные глаза Германа. Только не сейчас. Пусть его не будет сейчас. Её охватывает леденящий ужас от мысли, что он увидит эту картину: её, прижатую к столу, и Шилова, нависшего над ней. Это разрушило бы их едва наладившиеся, хрупкие отношения.
– Нет, – грубо, прекращая любые попытки сопротивляться. Он наклоняется чуть ближе, понижает голос до интимного шепота, полного издевки. – Расслабься. Даже если он войдет, я ему все объясню. Скажу, что ты просто… просила о помощи. Хотя, конечно, для него это будет выглядеть совсем иначе. Не так ли?
Это было хуже пощечины. Всё внутри Эмилии сжалось в ледяной, болезненный ком. Самой невыносимой была не его наглая близость, а жгучий, всепоглощающий стыд. Её робкие, смутные мысли о Германе, что она лелеяла в глубине души, боясь даже себе в них признаться, были теперь грубо выдернуты на свет, обнажены и выставлены на посмешище.
В пару шагов оказывается около девушки, нависая. Садится на край её стола, оказываясь совсем близко, склонившись в доверительном, почти интимном жесте. Она снова чувствует запахи мяты и парфюма, видит морщинки на лице, отпущенную бородку.
Эмилия поднимает подбородок, надеясь скрыть страх и дрожащие пальцы за мнимой уверенностью. Волкова надеется, что начальник не станет переступать границы. Здесь, в опасной близости руководителя, Эми чувствует себя одинокой, брошенной и ненужной. От этих чувств внутри рождается отчаянная мысль: Герман уже должен был закончить на кухне, а значит вот-вот появится. Эта мысль бьется в висах в такт учащенному сердцебиению. Но надежда оборачивалась новой пыткой: она слишком ясно представляла, как выглядит со стороны. Её «спаситель» увидит лишь унизительную картину, из которой сделает самые горькие для неё выводы.
– Ты не в таком положении, как этот мальчишка. Тебе нужна помощь, деньги, лояльность. И твоей матери тоже, – оценивает её реакцию, упиваясь плещущимся в глазах отчаянием. Смотрит на её губы слишком долго, заставляя сердце колотиться еще сильнее.
– Михаил Иванович, – пытается прервать его, но не выходит.
– Я могу дать тебе опору, поддержку, – совсем близко, почти у её лица, по-собственнически разглядывая, положив руку на стол и уперевшись большими пальцами в её блокнот. Горько, тошно, на языке отчетливо чувствуется страх.
– Мне не нужна такая опора, – сглатывает ком, говорит тихо, почти шипяще, не в силах скрыть негодование от абсурдности его предложений. – Я профессиональный работник, у меня есть опыт, знания, талант.
Глухой хлопок ладони по столу заставил Эмилию вздрогнуть и умолкнуть на полуслове. Шилов требовал её взгляда, и она, повинуясь животному инстинкту, подняла глаза, замирая. В комнате не остается воздуха, стены сдавливают пространство, загоняют Эмилию в ловушку. Страх становится густым, вязким, легкие будто им заполняются, отчего трудно дышать.
– Сама справишься? – усмехается, будто она сказала полную глупость.
– Ты не поняла, как все работает в этом отеле, девочка, – касается рукой пряди её волос властно, по-собственнически. Мерзко, горько до тошноты. Комната плывет, перед глазами пятнами, в ложбинке меж грудей собирается пот.
– Я предлагаю тебе партнерство, – еще ближе, обдавая своим дыханием, запахом кофе и недавно съеденных чесночных плюшек. Говорит ласково, совсем нежно, не обращая внимания на ужас и страх в её глазах. Рука, удерживавшая прядь, будто случайно, едва ощутимо касается гладкой кожи щеки. Прикосновение кажется Эмилии обжигающим, до одури неправильным.